А на нашем дворе... Повесть Четвёртая

Царь не знал, что ему и делать. С одной стороны, ребята, не сказав ни слова, уехали из города, едва не провалили государственное дело, разломали казённые сани, упустили лошадей – словом, одни убытки. Но, с другой стороны, эти…герои, наверное, как их ещё-то после всего назвать, они же подвиг какой совершили! Змей проклятых отправили обратно в землю, да ещё и сами не пропали в эти чудовищные дни, когда царят на земле самые тёмные и долгие ночи….когда вершатся на земле и Чудеса страшные и Страхи чудные…когда сила нечистая ещё бродит по земле безбоязненно и все силы земные подбираются к самым людям…Иван сквозь тяжёлую дрёму слушал, как сказывает старушка-ключница бесконечные, безначальные сказки-присказки без дна и верха, без конца и края. Надо было торопиться – нужно было ещё и успеть выспаться – но ничьих сил не хватало чтобы двигаться побыстрее, и Ёлка облачалась в своё праздничное одеяние крайне медленно. Задачей Ивана было сидеть под ёлкой и смотреть, чтобы ёлка никуда не накренялась и держалась в расписной бочке устойчиво. Вот он и сидел – спал в полглаза. В парадной зале царил мягкий полумрак, старчески-дребезжащий голос незаметно пробравшейся в залу поглядеть на молодёжь ключницы звучал непривычно громко – хотя может быть лишь он её так внимательно слушал, кто знает? И слушать-то в общем было нечего – исподволь и ольху согнёшь, а вкруте и вяз переломишь…идёт – не идёт, летит – не летит, а до заутрени очутились они в первопрестольном граде своём…там луга заповедным диким лесом поросли…дурак в воду камень кинет, дурак узел завяжет, семеро умных камня не подымут, узла не развяжут….. -“Ну будет тебе, Ильинична, бредни допотопные рассказывать, головы метелить.” – разбудил наконец Ивана голос Аксиньи, тоже принявшей участие в украшении ёлки. – “Расскажи уж лучше, коли помнишь ещё, про осаду города Льдова да про сердце Земли Русской!” – Старушка сердито, но беззлобно цыкнула на кухарку, с кряхтеньем поднялась со скамьи, и постукивая клюкой и покашливая по-старчески жалобно и хрипло медленно перебралась в большое-пребольшое кресло у одной из тяжёлых, роскошно расшитых, аксамитных занавесок, вокруг которого тут же в несколько кругов осели стайкой слуги, что наряжали Ёлку. Среди них расселись и ребята, уже малость очухавшиеся от путешествия. Старуха прокашлялась, снова неодобрительно глянула на румяную, дородную Аксинью, дождалась, когда усядется с костылём Иван и тихо-тихо заговорила, будто запела: -“Давно тое было, очень давно. Яще Царя-Батюшки нашего и у помине не было, а яно уж пелося в песнях. Пришёл тогда на Землю нашу Хазарин пракляты з-за моря, скольки тады людей невинных убил, скольки воинов полегло в боях, скольки вдов и дятей тогда мыкалося по дорогам и домам чужим. Много городов тогда поразорял, деревень пожёг, ирод пракляты…Ну да и на яго управа нашлась у Матушки Руси – вздумал тогда Хазарин лес наш Дремучий воевать, да на том и обломился, нехристь. Не пустили его люди дальше Ляснова пасада…На смерть стояли, атрадами гибли солдатики, молоденькие совсем…и мой середь них был жених…воевать бы на радной земле яму, так нет…послал его тады комнадир в лес Дремучий…он один из атраду живый остался, так яго расстраляли. Я жа ломанулась за ним тады, мать не послушала, за его атрадом ходила, кашу варила, порты штопала, раненым пить носила….Он, голубь сивый, упрятать меня успел на дерево…так я сматрела, як ляжит он, бездыханнай….до сей пары думаю, а кали он был живой? Что ж я, дура, тады сидела и смотрела?” – старушка отвернулась и платочком утёрла скупые горькие слёзы – “Партызанить стали….семьями в лес уходили, чакать уж падмоги с северу не магли…и девки, и старики, и дяти малыи – все в Дремучий шли чудесить…..Життя тады ня стало Хазарину..то бивак подожгут, то склад подорвут, а часам з вилами и косами вломятся у стан и побьют смертным боем – те на смерть совсем шли, им гублять было нечего…Пячоры делали в деревьях, зямлянки делали в них, так да зимы и дотянули. А зима пришла халодная – птушка на ляту замерзала. Волки пришли…тогда и мы горю трошки хлебнули…Хазары-то, вишь, волков привадили к себе да на нас тады спускать стали….снег в лясу чырвоным стал – столько люду зверю бешеному в зубы угодило…Тяжко стало, да только Лясной пасад не сдавался…Под Новый год совсем лихо стало, савсем уж смярть близка подступилась….А Хазарину подлому хоть бы што – режет и режет люд Русскай, будто зачарованный – ни мороз яго не берёт, ни ветер, ни снег. А глад страшнай пришёл,…Узмолился пасад Святому Ягорью да Богородице – три дни и три ночи колокола пели неустанно, везде, в каждой землянке, в каждой пячорке малились люди. А враг теснил нас, теснил…Я тады еле-еле уж на нагах трымалася – усохла уся. Ноч тады ясная вдалась, холодная – думали уж околеем все...И чудилось усё во тьме, будто гром тихий с нябес на землю спускаеца, да зямля тихенька дрожит…На утро встали – сбе з радости не помним – живы! Выползли з укрытий, смотрим – А кругом Хазары застыли, статуями лядяными устали – насмерть змерзли…Пайшлы выведать – полверсты не прошагали – глядь: А с неба да зямли стена лядяная стаит! И ни кастров за ней, ни людей. Так и хоронились всю зиму за ней….А как па вясне растаяла та стена – так рака там стала – Лядянка: студёная у любую пору. И посад тогда Льдов-городом прозвали….А как потяплело – так пришли в сябе, очухались маленько – да й пагнали Хазарина с нашай зямли…з кровью, з смертью па пятам гнали, здирали с зямли этую проказу…Ох стонала Зямля Русская тады, ох горько было….да прогнали усё ж….Чёрная, горелая зямля тады стаяла, горькай удовой плакала…Я да дому вярнулась – а дома-то й нет. Труба одна черна торчит…Та я подалась у столицу – так з тоей пары здесь и живу….Многа, многа гадоу утякло…Так и ждёт меня Василь мой, голубь, да никак усё ня збярусь…Держит зямля, ня пускаеть…Вы то, маладыи, вам жить нада…а мне…” – Махнула рукой на молодёжь старуха, клюкой пристукнула и потопала прочь из залы. Следом за ней, под локоток удерживая пошла Маша, с трудом прятавшая слёзы. Остальные как сели на пол, так и сидели, не в силах шевельнуться. Маруся тихо-тихо плакала в плечо Ивану. Тот обнимал невесту с таким видом, как будто её сейчас у него отнимут. Аксинья не стесняясь утирала слёзы. Сторож Николай-Василич старательно изучал потолок. Да и остальным было не весело. В грустном молчаньи разошлись по комнатам – сон никто всё же не отменял, а спать хотелось нестерпимо – Данилов даже боялся, что не дойдёт – уснёт по дороге. Не дошёл в конце концов Митька: шёл-шёл, вдруг уселся на очередной лестнице, распустил воротник на рубахе посвободней и замер, привалившись к тёплой дубовой стене. Не спал – не дремал, а много чего насмотрелся…Всё вспоминал и вспоминал: и давнее и ближнее, и доброе и худое. Думал так, думал, прислушивался к обманчивой, певучей тишине погружённого во мрак дворца – так всю тёмну ноченьку-то и просидел, до вторых петухов. А в пять утра дрыхнущий дворец был оглашён оглушительным воплем: Митьку озарило наконец, и он, не чуя под собой ног от радости, кинулся к себе в комнату за стол и принялся строчить. Он весь дрожал от нетерпения и страха потерять ниточку мысли. Перо гнулось в напряжённых пальцах, плевалось чернилами, но всё же выводило заветные буквы. Когда же всё было готово, он широко зевнул, стёр с носа каплю чернил – хотя толку было в этом? – и как сидел, так и упал головой на стол и проспал до самого рассвета. Так и не заметил, как зашла к нему в комнату Маша со старенькой балалаечкой подмышкой. А та уселась напротив него, подвинула к себе исчерканный во все стороны лист, проставила кое-где какие-то циферки и бормоча себе слова под нос, кивая головой на каждое ударение, принялась доводить до ума, то что наигрывала после того, как поняла, что сон не идёт. Через час где-то, к ним на огонёк заглянул Данилов – полюбопытствовать, в своём ли они уме. На это Митька сквозь сон буркнул что-то вроде: “Были бы в чужом – не сидели бы здесь.” Не желая вникать в смысл слов Митьки, техник обернулся к сестре. Та, безудержно зевая, черкала на листочке какие-то странные рисунки, отдалённо напоминавшие ноты. Добрым словом вспомнив принцессу, всячески просвещавшую свою лесную подругу, он спросил, что эт-такое она делает. Вместо ответа, та что-то горячо зашептала ему на ухо. Тот слушал, слушал, пару раз переспросил, потом усмехнулся, кивнул и глянув на часы, показывавшие две четверти седьмого, торопливо вышел из комнаты. Мечтательная улыбка на его тонких обветренных губах говорила о том, что он страшно доволен и имеет некий план осуществления задумки его друзей.