Вверх и вниз c музыкой

Трек в плейлисте переключается, и Олежа спешно переключает композицию. — Слушать Поля Мориа посреди бетонной Москвы просто преступление. Антон молча соглашается. Олеже всегда виднее. Он вообще лучше видит и слышит музыку. И среди мотивов классических произведений выслушивает истории, о которых бы Антон не догадался. Не учился музыкальному слушанию. Наверное, это полезно для общего образования. — Слышишь? Здесь то самый голос из начала, тогда еле слышный перерастает второй, давящий второй. Незаметно, всё время всполохами рос. И первый побеждает гнетущее второе. С Олежей все просто приятные симфонии или этюды из плейлиста Антона, становятся какими-то другими. Обретают новый, раньше неизведанный смысл. Плейлист Олежи совсем другой. Там ABBA, The Beatles, Muse и просто музыка из мюзиклов или фильмов. В довершении, тот самый, вечно проматываемый, Поль Мориа. Его не услышит собянинская плитка и тысячи заасфальтированных, от края до края, улиц Москвы. Это что-то личное. Наверняка для вечернего вагона метро, уносящего Душнова одного, с наушниками, и музыкой, только для себя одного. Может его личная музыка сосем другая. Может её суждено услышать только мозаике непревзойдённого Дейнеки, эскалаторам и полупустым вагонам. Антон всегда, когда провожает Олежу до метро, чувствует себя Мартой из “Обыкновенного Мюнхгаузена”, отпускающей того в небо по верёвочной лестнице. В самом деле, в метро Олежа скорее поднимается. И тоже к небу, только мозаичному. На эскалаторе. От душной Москвы, в недры земли, где намного приятнее. А в машине Антона всё по-другому. В неё пассажиры скорее спускаются, а во время пути на них глазеют уродцы Лужковского времени и кривой взгляд Петра Первого, в исполнении Церетели. Москва напоминает, скорее, криво сшитое лоскутное одеяло. Ей далеко до идеальной мозаики. Поля Мориа ей наверняка не суждено услышать.