Пучина без дна

Проснуться в полной темноте на крыше одного из домов Парижа, на той, которая уже давно покрыта черепицей. Время ушло за полночь. Тёмные грозовые тучи, что окутали город плотной пеленой, наконец отступили и дали выход луне. Госпожа сегодня светила несколько тускло, словно готовилась потухнуть, но на деле она лишь уступила место на ночной сцене звёздам. Они танцевали рядом с ней, все еще несколько тускло, словно боялись её побеспокоить, боялись затмить. Присоединившись к вольте небесных светил бежала Сена, вода в ней издавала настолько мелодичный звук, что, должно быть, река была оркестром. Уже ночь. И ветер. И дождь прошел. И черепица. Такая грязная и холодная. Она обязана быть холодной. Но что такое холод? На этот вопрос не могла ответить мадемуазель, гостившая на крыше одного из домов. И вид у нее был совершенно несуразный. Так устроено наше сознание: не зная чего-то наверняка, нам свойственно додумывать. Она сидит на крыше в одной лишь льняной сорочке, один край которой заметно задрался и оголил бледную ножку. Почти наготу её можно еще оправдать: скорее всего, молода, глупа, беззаботна. Судя по одеянию, по оголённой коже, по грязным переулкам и мерзким запахам, что притаились где-то внизу и распространяли своё благоухание все выше и выше, — мадемуазель явно не из высшего общества. Достаточно легко сделать обыденный вывод: торгует своим телом. От мерзкой жизни такой и сидит на грязной и холодной черепице. Но опять же — сейчас ночь. Для мадемуазелей… или уже стоит называть её уличной девкой? Возможно, то и не так важно. Для юной девы столь древней профессии не гоже сидеть в поздний час на крыше. Столь поздний час — идеальное время для заработка. Потому и не все так просто. Стоит присмотреться к деталям. Холодная черепичная крыша. Морозный ночной воздух. Прошёл весьма неприятный ливень. И ветер дуёт с берегов Сены — тоже холодный. И дева всё это время пробыла на крыше. Она была там еще до того, как ночная госпожа вышла из-за туч. Когда в переулке, возле кабака, была драка; когда одного из её участников сбросили в несчастную Сену; когда шёл мерзкий дождь; когда дети в ветхих домах прижимались друг к другу с каждым, как казалось, невыносимо напыщенным ударом грома все сильнее и сильнее, — она была там, на крыше. И ни разу её лицо не дрогнуло, и ни одна мурашка не пробежала по юному тельцу. И что самое удивительное: её сорочка, если этот жалкий кусок ткани можно было назвать сорочкой, была абсолютно сухой, как и её волосы, собранные в незамысловатую причёску. И цвет волос её совсем непонятен. Лицо её совсем молодое, правда слишком бледное, будто бы больна, а волосы… волосы её такие же белые как и лицо, позволю себе допустить, что даже бледней сорочки, что могла бы посоревноваться в белизне своей со снегом. Я наблюдал за ней сидя на берегу Сены. Как казалось бы, мне тоже должно было быть холодно, но ведь так и было. Я, как казалось мне, чувствовал, как начинают замерзать мои весьма немолодые кости. Чувствовал и дрожал. А она всё сидела на крыше и будто бы была не здесь. Мадемуазель уже была не совсем человеком. Я часто видел подобных ей в Реймсе. Но ни одно из бедных существ не было настолько молодым. Сперва я хотел приблизиться к ней, но то было бы ошибкой. Таким существам, как она, нужен проводник. Коим мне, если уж быть откровенным, приходилось быть не раз. Но будучи избранным, я за несколько дней до встречи с существом начинал испытывать странное чувство, которое нельзя сравнить ни с одним из известных мне чувств. И существа эти так же испытывали это чувство и шли ко мне. Оно было ориентиром. Но я сидел на берегу и смотрел на неё. Она же даже не догадывалась, что она не одинока в этой холодной ночи. Язык не повернулся бы назвать деву существом. Слишком молода и оттого кажется слишком живой. Я смотрел на неё издалека и не мог понять. Впервые за свою весьма долгую жизнь мне посчастливилось встретить призрака, проводником которого я не являлся. Да и, как я уже сказал, столь молодого призрака. Вернее, призрака, обличие которого было совсем юным. Хотел бы знать, как долго это юное создание является призраком. Она, возможно, до сих пор не нашла то, что держит её между двумя мирами, или, может, все ещё не нашла объект, что поможет создать портал. И потому мадемуазель до сих пор была недоступна связь с проводником. Не чувствовать холод. Не чувствовать ни мороза зимы, ни палящего жара летнего солнца, ни холодного осеннего дождя, ни бодрящего весеннего ветра; ни мерзкого запаха, что поселился среди улочек, ни аромата свежей выпечки, ни благоухания цветов, ни горечи слёз, ни боли от потери, ни радости, ни будоражащего желания, ни трепетной любви и всепоглощающей нежности — ни-че-го. И потому белый взгляд её так пуст и сама она как статуя. Насколько бы странным стал бы я в глазах читающего, если бы сказал, что отдал бы всё лишь бы ничего не чувствовать так же, как и она. Отдать все, чтобы быть живой статуей. Или, может, я показался бы вам смешным? Может, даже глупцом? Но не стоит судить людей, не зная, что они пережили; не зная, сколько сожаления они испытали; не зная, сколько ошибок они совершили… А сколько решений, что казались наиболее верными, на деле были ужаснейшими ошибками? Я слишком долго прятался в Реймсе, слишком долго бежал от самого себя, и настало время время все исправить, потому я и в Париже. Но хватит ли мне сил исправить то, что терзает меня многие годы. Хватит ли смелости мне, человеку, что когда-то решил посвятить свою жизнь Богу, узнать правду? Мне, человеку, который потерял себя самого, всю свою жизнь, да и то, гораздо большее, чем жизнь, посвятив своё существование Ему…

***

Дениз сидела на холодной черепичной крыше. Она вовсе и не была уверена, что имя это принадлежало ей: взяла его из своих сновидений. Слишком часто мадемуазель слышала это странное слово, состоящее из двух слогов во сне. Девушка даже не была уверена, что то было имя, ведь прежде она никогда не слышала его. — Де-низ, — почти неслышный голос сорвался с юных бледных губ. Имя, или будь то просто слово, звучало красиво, потому дева и решила оставить его себе. Дениз бродила по городу чуть больше месяца, первую неделю которого, она вроде даже отчаянно кружилась по его улочкам, пытаясь найти хоть одного человека, способного услышать её голос или хотя бы почувствовать прикосновение, однако все было напрасно. И всю первую неделю девушка испытывала страх, хотя страхом то чувство назвать было нельзя. Страх способствует выработке адреналина, который сопровождается, например, расширением зрачков. Бледные же зрачки мадемуазель вовсе не расширялись. Она испытывала лишь отголосок страха, который был скорее даже воспоминанием, чем чувством. Дениз помнила лишь день, когда очнулась. Могла вспомнить всё до мельчайших подробностей, однако сознание юной особы тщательно ограждало её от столь существенного воспоминания. Происходящее — сон. Не более, не менее. И целый месяц она жила лишь отголоском чувств и эмоций. Когда время приблизилось к утру, мадемуазель все же решила подняться и как-то удивительно странно спустилась в переулок: порхнула с крыши на каменную тропу, как бабочка перелетает с цветка на цветок. Будто бы на тонких ногах ее были таларии. Тельце её немного покачнулось, хоть и прошёл целый месяц, но его было мало, чтобы привыкнуть к столь странному телу. Тело-то вроде и её, однако слушается как-то иначе. Спустя мгновение бледные босые ножки её зашагали по переулку. Юная девица не знала, что за ней уже достаточно давно наблюдал один мужчина весьма преклонного возраста. Он был одет в коричневую монашескую сутану, что была подвязана верёвкой с тремя узлами, означавшими принятые им обеты. На его тонком и загорелом лице особенно выделялись маленькие золотые глаза, обрамленные густыми чёрными бровями. Оттенок радужки придавал ему несколько зловещий вид и потому люди, как правило, предпочитали его избегать. В отличии от девушки его шаги были достаточно громки: все же не так давно прошел дождь, и каждый шаг его потому сопровождался хлюпаньем сандалий. Однако Дениз не обращала на преследователя ни капли внимания: слишком долго она не слышала голоса людей, обращенные к ней. Люди всегда говорили между собой. Девушка какое-то время пыталась заговорить с каждым встречным, но потом осознала, что смысла в этом нет. И оттого молчала. Юная девица не могла вспомнить, чтобы с ней кто-то разговаривал. В её голове даже были мысли, что, если ей никто не отвечает, то, кто знает, может так и должно быть. Раз голодная птица ищет крошки на улице, жадно смотрит на прилавок булочника, да и просит у него хотя бы пару крошек, а он её не понимает, значит так и должно быть. Ведь она птица, а он человек. Как объяснишь этому широкоплечему существу, что от пары крошек он не обеднеет? И птица, и Дениз не знали. Кроме того, мадемуазель не знала, в чём заключается смысл идти куда-то, но почему-то продолжала куда-то сосредоточенно идти, словно сама судьба вела в это неведомое «куда-то». И тот странных монах также следовал за ней. И шли они достаточно долго, неведомая куда. Пока наконец девица не прошла сквозь стену какого-то здания, а монах, будто бы проснувшись после дневного сна, так и стоял, уставившись в стену и не понимая куда он и зачем шёл. Однако был уверен, что юный призрак обрёл то, что искал. Дениз, пройдя сквозь стену, оказалась в неком достаточно просторном зале. Внушительном и несколько пустом. Был полумрак и пахло дымом. Бледным девичьим глазам наконец удалось поймать источник света: в конце зала в камине догорали дрова, огонь от которых лишь едва-едва освещал столь внушительное помещение. Наконец Мадемуазель поняла, что в помещении она не одна. В кресле, словно ворон на старом пне, сидел худой мужчина, облаченный в черную судейскую сутану. Его длинные ноги были широко расставлены, а тонкие костлявые руки как-то чрезмерно изящно лежали на подлокотниках кресла. Он выглядел весьма уставшим. Время уже приближалось к утру, а ему так и не удалось сомкнуть глаз. Девушка сделала несколько шагов в сторону огня и замерла: вдруг тельце ее почувствовало тепло, исходящее от догорающих дров. И сонные глаза мужчины вдруг широко раскрылись, словно почувствовав тревогу. Бледные костлявые пальцы его обхватили подлокотники кресла и он чуть подтянулся, чтобы осмотреться вокруг: в зале он был один. Лишь он и догорающий огонь.