Пучина без дна

Судье не понадобилось много времени, чтобы убедиться в своём одиночестве. Костлявые пальцы опять пришли в напряжение, чтобы вернуть хозяина в прежнюю позу. Он наконец смог позволить себе опустить гордый подбородок чуть ниже положенного и прикрыть глаза. За свою жизнь он, раз уж речь зашла о страхе, почему-то никогда не боялся. Или только думал так. Причём весьма обоснованно. Он был убеждён, что жители Парижа слишком запуганы им. Насколько известно читателю, уважение, даже вызванное страхом, имеет не малый вес, и способно сделать даже из самой глупой шавки послушное и верное существо. Фролло предпринял очередную и весьма недолгую попытку погрузиться в царство Морфея, но вскоре взгляд его вновь устремился на огонь. И вправду говорят, что на него можно смотреть вечно. Ловкие языки пламени танцевали ярко и взволнованно, будто бы огонь и не собирался догорать. И карие глаза, смотря на сей танец, пытались что-то вспомнить. Что-то давно забытое, что-то, что пугало и будоражило без какой-либо на то причины. И судье вдруг стало не по себе. Его, честно признаться, все равно не отпустило чувство беспокойства: он знал, что в помещении он не один, но однако ничем подтвердить это не мог. И оттого устало смотрел на огонь, не позволяя себе еще раз прикрыть глаза. Его продолжала охватывать тревога, объяснить происхождение которой он все еще не мог. А языки пламени все еще танцевали, будоражили и пугали. Фролло допустил мысль, что он все же боялся огня и не мог объяснить себе свой, как могло показаться, первобытных страх. А искры пламени тем временем кружили и отражались в карих глазах, словно дразня их. Огонь всегда вызывал необъяснимую тревогу в сознании судьи, но каждую ночь он сидел возле камина. Почему-то ему казалось, что однажды языки пламени будут танцевать на его теле. И в то мгновение он был уверен, что они и вправду перейдут на него, как только он закроет глаза. От мысли этой он поёжился и заставил своё полусонное тело встать. Тонкими пальцами он взял свечу со стола и, подойдя к камину, зажег её. Фролло уж было собирался подняться наверх, в спальню. Но стоило ему сделать буквально два шага в сторону ступеней, как пламя свечи потухло. «Сквозняк, должно быть» — сделал он весьма нехитрый вывод, взглянув на колышущийся подол сутаны. И, повторив весьма незамысловатые действия, вновь оказался с горящей свечой в руках. Он не успел даже сделать и тех двух никчемных шагов, как свеча вновь потеряла пламя. На этот раз тонкая бровь его вопросительно изогнулась. Пламя он прикрывал ладонью, но почему-то оно потухло. Фролло хотел было еще раз зажечь свечу, но осознал, что огонь и в камине уже погас. Не первый год судья жил в этом доме и потому особо не огорчился. Лишь поставил свечу обратно на стол и уже собирался сделать очередные шаги в сторону ступеней, как вдруг его остановило несколько неприятное чувство тепла, неожиданно согревшее его холодные ладони. Он сделала еще один шаг и тепло поднялось выше, к плечам, а затем почему-то опустилось в грудную клетку. — Прекратите! — резкий и достаточно высокий девичий голос прервал тишину. И тепло в тот миг покинуло его тело, оставив ещё более мерзкий холод. Фролло невольно поёжился и следом напряг своё тело, отгоняя всякие несуразные мысли. Уже давно за полночь. Должно быть, он просто уснул в кресле, а это дурной сон. Иначе и быть не могло. И мысль эта бы успокоила Клода, если бы не тот холод, что продолжал мерзко распространяться по его телу. Так плавно, будто бы тело его медленно охватывали пальцы тысячи мертвецов и тянули, тянули его вниз. — Бернар, — судья осмелился прервать тишину. И холод исчез в то же мгновение, будто бы мертвецы испугались голоса мужчины. Будто бы он во второй раз вынес им смертный приговор. Будто бы им пришлось умереть во второй раз. Шумно открылась громоздкая старая дверь и в комнату вошёл мужчина, смиренно наклонив голову. Он держал в крепких руках свечу и какой-то сосуд, но держал так, словно бы эти тяжелые пальцы были ужасно хрупки. — Пэр Фролло, — прозвучал услужливый голос. Судья же настойчиво выждал несколько мгновений, за время которых голова Бернара опустилась ещё ниже и сам он стал выглядеть ещё более услужливым. Наконец, Фролло взял из рук слуги сосуд и совершил едва уловимые движения пальцами. Бернар точно так же послушно покинул помещение. Клод уже достаточно давно прибегал к медицинским снадобьям из-за бессонницы. Причины которой ему, конечно же, были неизвестны. Белладонну прописывали молодым девушкам, страдавшим от мук любви, и старикам, которых донимала внезапно проснувшаяся совесть. Совесть у судьи может быть и была, но отголоски её он не слышал. Любое его дело, любой поступок, любое слово, любой взгляд были оправданы. И потому причину бессонницы он не мог себе объяснить. Тонкие пальцы несколько нерешительно открыли сосуд. Судья задумался на мгновение, что стал зависим от снадобья. А быть зависимым от чего-либо он не любил. Он бы ни за что в жизни не позволил кому-то иметь над ним власть. Он прежде не допускал даже подобной мысли. Фролло выпил содержимое сосуда и слегка поморщился. Вкус у белладонны был, мягко говоря, неприятен. Но это все мелочи. Ведь снадобья на деле его не беспокоили. Его беспокоил голос, который он слышал так четко всего несколько минут назад. Голос, который по какой-то причине, показался ему ужасно знакомым. И оттого этот голос взбудоражил его сознание. И уже вряд ли какое-то снадобье сможет его успокоить. Дело в том, что судья обладал феноменальной памятью. Он помнил абсолютно все. И сам факт того, что он знал этот голос, но не мог вспомнить кому он принадлежал, прогнал всякий сон. Фролло все же решил продолжить свой путь в спальню, но стоило ему сделать ещё один шаг, как он вновь ощутил неведомое тепло и вновь тишину прервал девичий голос, но на этот раз то был совсем короткий крик. Обладательнице голоса было ужасно больно, насколько можно было судить по надрывности его звучания. Но крик замолк и вместе с ним исчезло то всеохватывающее тепло и ледяные пальцы мертвецов вновь нашли покой на тонких пальцах судьи. Крик был настолько резок и ясен, что Бернар обязан был услышать его и со скрипом открыть громоздкую дверь. Но этого не случилось. И двум существам, находящимся в одном помещении, было страшно. Дениз застыла в нескольких шагах от судьи, настороженно держась за собственную ладонь, которая продолжала гореть от недавно испытанной боли, и боялась сказать даже одно слово. Она знала, что этот человек точно слышал её, но не могла даже открыть рот, ибо ей овладел страх: вдруг, он сойдёт с ума в то же мгновение, как она произнесёт хотя бы звук. Она бы на его месте точно бы сошла с ума. Карий же взгляд мужчины судорожно вглядывался в пустоту, которая на деле не была пустотой: там стояла она. И были ли эти двое людьми или лишь существами — я не смогу вам ответить, ибо не знаю, кого позволено называть человеком.