Vae victis

— Вы серьезно приехали для этого в Париж? Франциск переводил шокированный взгляд с отца на маму, не веря, что никто из них не догадался позвонить, чтобы не ехать два часа под Ла-Маншем зазря. А еще ему казалось удивительным, что они явились вдвоем, хотя вот уж полтора года предпочитали жить по разным квартирам. — Нужно же было тебя как-то забрать, — мягко проговорила Колетт по-французски. Рональд поморщился. — В прошлый раз идея добраться самостоятельно вышла тебе боком. — Не знаю, знакомым эта история показалась забавной. Франциск фыркнул и, спрятав ладони в рукавах широкого вязаного свитера, отошел к окну, чтобы отвлечься видами дворца Броньяр. Было раннее утро, так что беспрестанно спешащие туристы еще не успели облепить его со всех сторон, и полупустая улица выглядела почти нелепо. Обычно величественность архитектуры и искусств прошлого вбирала все плохое, что только мог отыскать в себе Франциск, но сегодня засевший внутри червь раздражения никуда не делся. Так неожиданно заявившиеся родители слишком уж абсурдно смотрелись в небольшой гостиной квартиры, которую Франциск за последние два года жизни в Бурсе (всего два квартала от Колетт, что, впрочем, не мешало ему считать себя бесконечно самостоятельным) стал воспринимать сугубо своей. Нет, маму, разумеется, он был рад видеть всегда, хоть и предпочитал домашним встречам прогулки по городу или поездки к морю, но вот Рональд… Франциск привык, что каждый приезд его не несет за собой ничего хорошего — ему либо вздумалось играть в полноценного отца, коим он никогда не был, но упорно создавал видимость обратного, либо настал его черед являться на поклон в Англси, чего без личной свиты ему делать, вероятно, запрещала религия. Третьей причины не было и быть не могло. — Ты не должен быть для них забавным, Франциск, — грозно бросил в спину отец. — Перестань. Голос Колетт на мгновение приобрел ту несвойственную ей твердость, которой Франциск в тайне побаивался в разы больше отцовской. Моменты, когда станет кричать и ругаться он, были ему известны с самого детства, а характер мамы проявлялся тогда, когда он меньше всего этого ожидал. Хотя никогда грубость ее не была направлена на сына, точно бы Колетт считала, что единственное произнесенное с неверной интонацией слово сломает Франциска так же легко, как садовые ножницы ломают стебель цветка. — Милый, — осторожно приблизившись, Колетт приобняла его за плечи и снова сделалась той, кого он привык видеть, — я знаю, что тебе больше нравится здесь, но… — Я не поеду никуда, — оборвал Франциск, но тут же смягчился и виновато потупился, послушно укладывая голову маме на плечо. — У меня на эту неделю назначено занятие, если пропущу — ничего уже потом не наверстаю. Вид Колетт, в утонченности и величественной изящности ничем не уступающей античным скульптурам, Франциска тоже успокаивал. Ее лицо будто вырезали из тех лощеных картинок, возникающих в голове каждого при слове «француженка», и прикрепили к самому аккуратному на свете телу, похожему на фарфоровую вазу. И Франциск, равно так же, как и Колетт, боялся лишним или беспричинно резким выпадом ее надтреснуть. — Господи, Франциск, это же не ядерная физика! — Рональд всплеснул руками и стал в нетерпении ходить от дивана к дивану. — Попоешь один день не в консерватории, связки у тебя от этого не исчезнут. А вот его вид Франциска чаще раздражал. Рональд казался ему слишком высоким, несуразно полысевшим и безбровым из-за проклюнувшейся седины. А мелкие черты лица его на чересчур крупной голове выглядели совершенно крошечными. Да и улыбался Рональд всегда так, что верхняя губа терялась над выступившими в оскале зубами. Хотя иногда Франциску думалось, что это и есть оскал — так не верилось ему, что отец умеет улыбаться искренне. — Рональд! — вновь одернула Колетт и нежно погладила Франциска по еще непричесанным кудрям. — Послушай, ты не можешь не поехать, это правда важно. — Знаю я, что вы имеете в виду под словом «важно». Франциск нахмурился и, мягко отстранившись от мамы, вперил в отца самый грозный свой взгляд. Он прекрасно знал, что походит сейчас на обиженного мышонка, но перестал бы себя уважать, если бы даже не попытался. — Тебе просто хочется снова показать меня бабушке, потому что… что? Потому что ты хочешь титул? Ты и так его получишь, ты же первенец! Незачем меня везде таскать, как ручную кладь. Тем более в Англию. Я терпеть не могу эту помойку. Все лицо сгустилось в одной точке от вида летящей в ухо ладони. Франциск съежился, крепче сжал сунутый в карман кулак и даже не попытался увернуться, зная, что выйдет только хуже. Удар вышел звонкий, как разлетевшееся от кипятка стекло, и испуганный Франциск не сразу понял, что в ухе дребезжит не из-за него. Колетт, вовремя перехватившая руку мужа, с каждым новым выпадом все ближе подбирающегося к приставке «бывший», в злости своей стала похожа на разъяренную эринию. — Англия — твоя родина, мальчик, — рыкнул Рональд, яростно отдергивая руку, и стал сотрясать указательным пальцем воздух, — и я не позволю тебе о ней так говорить. — Он сам вправе решать, где его родина. Колетт сверкнула на него безупречно черными глазами и заслонила сына спиной, показательно вздергивая ладонь, в любой момент готовую сжаться в кулак. Рональд отпрянул и стал отфыркиваться, как окунутый мордой в воду кот. — Именно! — поддакнул Франциск. — Моя родина здесь, и я никуда из нее не уеду. — Пока тебе шестнадцать, Франциск, я имею полное право «таскать» тебя везде, куда только пожелаю. И права отказаться у тебя нет! Рональд скрипнул зубами и наконец набрался смелости взглянуть жене в глаза. — Не смотри на меня так. Мне надоело ваше сюсюканье. Он поедет, потому что обязан. Потерпишь три месяца, ничего от тебя не убудет. — Три месяца?! Да я… Я задохнусь там! — Решение принято, Франциск. Если ты еще не понял, мы не просим тебя, а лишь ставим в известность. Франциск беспомощно оглянулся на Колетт. Та только виновато улыбнулась и положила руку ему на плечо, стараясь успокоить. Рональд снова стал мельтешить перед глазами. — Там будет Эмили. Вы же… вы же дружили. — Нет. Эта гарпия не способна ни с кем дружить. — Как и ее мамаша, — вставил отец. — Рональд! Не можешь уговорить ребенка, так хоть будь добр не накручивать его попусту. Ему с этой «мамашей» жить под одной крышей. — Мне тоже, между прочим. — Боже… Колетт нервно пригладила распушившиеся кудри и, поняв наконец, что с Рональдом говорить не о чем, снова обратилась к сыну: — Послушай, может, помимо Эмили приедет кто-нибудь из дочерей Вольфганга. Они же милые, помнишь? — Да, но… Может, хотя бы не на три месяца, а? Недели хватит. — Не хватит! — Рональд встал как вкопанный. — Как ты не понимаешь, Франциск, это… Другого шанса уже не будет! — Почему? Бабушка вроде не при смерти. Франциск нахмурился, глядя в побледневшее лицо Колетт. Рональд только облегченно выдохнул и махнул рукой, мол, разбираться будешь сама, и шумно опустился на диван. — Вы же… — Франциск отпрянул к окну и прижал руки к груди. — Нет, скажи, что это неправда! — Мы не знаем, Франциск, но скорее всего… — Скорее всего она не доживет до конца лета, — оборвал Рональд, не желая тратить время на долгие разглагольствования. — Мы не хотели тебе говорить, потому что твоя мать решила, будто это нарушит твою хрупкую душевную организацию. Ну а теперь, раз ты догадался, собирай чертов чемодан. Он еще раз махнул рукой, как прислугу выгоняя его из собственной гостиной, и достал телефон. Франциск был до того поражен, что и не подумал настоять на своем и послушно завернул в отделенную тюлем арку. Колетт, мало разборчиво, но оттого не менее грозно бросившая что-то мужу в упрек, поспешила за сыном. Комната его больше походила на библиотеку — вдоль стен сплошные шкафы, с единственным лишь зазором для портрета Ростана в крупной рамке, и крупная латунная кровать под ней, более прочего подчеркивающая стремление хозяина квартиры хоть на мгновение возвратиться в прошлое с его сверкающим золотом Версалем и королем-солнцем. Даже книги, в избытке находящиеся не только на полках, но и в каждом углу, датировались настолько страшно далекими цифрами, что дышать на них было боязно. На деревянном подоконнике глубоко посаженного арочного окна с подстеленной под низ шелковой скатертью стояла большая клетка с белоснежным какаду, тут же радостно зачирикавшим при виде хозяина. Франциск купил его всего три года назад и с тех пор ревностно старался доказать маме, что способен заботиться о ком-то помимо себя. И пусть изначальный спор был вовсе о другом, с надуманной задачей этой он справлялся отлично. Порою Колетт даже радовалась, что сын ее вечно находит в словах оппонента что-то свое, ведь после переезда из Авиньона птица стала его единственной отдушиной в этой ужасно надменной и изворотливой столичной жизни. Франциск и мечтать о таком не мог, когда жил с отцом в его невероятно дорогом и столь же безвкусном доме — три неровно составленные друг на друга стеклянные коробки с такими скудными интерьерами и ярким светом, что в комнатах впору было проводить хирургические операции. Даже замок в Англси прельщал его больше. А это, если знать его мрачность, холодность и английскую скупость, приравнивалось к настоящему чуду — долгие годы Франциск думал, что нет ничего хуже того места. — Но… все же было хорошо, когда мы виделись с ней в прошлый раз, — все повторял он шепотом, не глядя вырывая из комода под линейку сложенные джемпера и разноцветные поло. — Пожилые люди очень уязвимы, Франциск. То, что ты и твои сверстники переносят с легкостью, может сильно сказаться на организме в возрасте. А Моргана недавно болела, помнишь? Обычная простуда, но кто знает, что она за собой повлекла. Франциск заторможено кивнул и чуть дрожащими руками попытался уложить вещи в чемодан. Колетт, аккуратно пригладив сыну завившиеся пуще прежнего волосы, оттеснила его к окну и занялась сборами сама. — Не расстраивайся раньше времени, — подытожила она чуть погодя. — Мы не знаем наверняка, все может обойтись. Франциск еще раз кивнул и, приподняв тихо лязгнувшую задвижку клетки, стал поглаживать усевшуюся на предплечье птицу. Она его тоже успокаивала, пусть успокоение это и не было похоже на то, что дарили Колетт и архитектура. Раздражение и волнение отступали, потому что Франциск боялся навредить какаду, как боятся задеть ненароком в запале спора родители своих детей. Колетт грустно улыбнулась, поймав печальный взгляд его поблескивающих черных глаз. Таких же, как у нее самой. Это, как и прочее невероятное внешнее их сходство, связывало Колетт с сыном с той же силой, с которой отталкивало его от отца. Давно, когда возраст его еще не перевалил за полвека, в моменты очередных ссор он прямо и будто бы с гордостью говорил о том, что, стоит только появиться другому наследнику, Франциск будет отброшен за ненужностью. Иногда он с иронией добавлял, что это должно прийтись ему по вкусу, ведь как ничто напоминало поведение так горячо любимых им повелителей прошлого. — Ты ведь не поедешь? — спросил Франциск, отпуская птицу в свободный полет. — Нет, присмотрю за твоей квартирой. — Колетт снова улыбнулась, мизинцем поглаживая приземлившегося у упакованного чемодана какаду. — И за Даркле. Но если заскучаешь — позвони мне, я сразу же прилечу, и мы вместе сходим в «Глобус». Ты же всегда хотел, так? — И в «Ковент-Гарден»? — Куда только попросишь. Франциск тепло улыбнулся в ответ. Он бы не стал вырывать маму из Франции. Здесь она походила на распустившийся пышный цветок, что неминуемо бы погиб на морозе. И если не считать им саму Англию, то Англси — уж точно. — Я не хочу ехать с Рональдом, — вздохнул Франциск, устраиваясь рядом с Колетт на постели. — Знаю, милый. Но это ненадолго. Тебе только кажется, что три месяца — большой срок. Ты был в Англси очень давно и думаешь, что станешь воспринимать его так же, как и тогда, но… Теперь ты старше, и время для тебя идет по-другому. И глазом моргнуть не успеешь, как возвратишься домой. Она в который раз потрепала сына по волосам и, щекой уперевшись в макушку, стала поглаживать его еще подрагивающие мягкие пальцы. Ей ужасно не хотелось его отпускать, но Рональд ни за что бы не уступил в этом вопросе. Наследство было для него важней всего на свете, и даже призрачный шанс его упустить приводил его в животное бешенство. Особенно теперь, когда каждый в семье знал о крохотном листке в одной папке с завещанием. — Хватит тут рассиживаться. — Будто по закону подлости, Рональд тут же возник в проходе, злобно сверкая бесцветными глазами. — Я хочу успеть приехать первым, иначе эта стерва снова будет в выигрыше. Никто не стал напоминать ему, что стерва, как он уважительно (в самом деле это было именно так по сравнению с другими словами, коими он ее нарекал) называл свою родную сестру, так или иначе приедет первой, ведь из Лондона в Уэльс добраться всяко проще. Да и спорить было бесполезно. Колетт последний раз поцеловала сына в лоб и крепко сжала ему ладони на прощание. Что-то внутри ее больно треснуло, стоило Франциску выйти на улицу. Уже тогда, когда он только садился на заднее сиденье поблескивающего в лучах занимающегося солнца автомобиля, она знала, что ничем хорошим эта поездка не закончится.