Vae victis

— Никуда я из Лондона не поеду! Эмили в ярости смахнула со стола вазу и с грозным видом уселась в несуразно большое кресло, занимающее солидную часть сплошь заставленного манекенами и вешалками кабинета. — Не смей спорить с матерью! Рейчел, и не заметив захрустевшего под тяжелой подошвой стекла, мегерой возникла впереди и с таким же рвением уселась во второе кресло. Выточенный в звериные когти маникюр ее впился в до скрипа натянутую кожу, оставляя глубокие рытвины. — А то что? Эмили угрожающе подалась вперед, стукая кулаками по подлокотникам. Рейчел ответила тем же, и напряженные желваки ее выступили так сильно, что и без того крупное лицо стало казаться совершенно квадратным. В моменты ярости, случающиеся гораздо чаще всех прочих, она походила на вагнеровскую валькирию, разве что волосы ее отливали далеко не золотом, а тяжелый и извечно мрачный взгляд добивал загипнотизированную жертву наравне с хлестким языком. Рейчел никогда не пыталась строить из себя истинную аристократку, коей являлась по праву рождения, и слов в ее лексиконе было несравненно больше, чем у всех многочисленных братьев вместе взятых, и открывающийся с тем невероятный простор для изощренных унижений несомненно приходился ей по вкусу. И Эмили прекрасно это понимала, опасливо вступая в очередную конфронтацию. Любой другой бы спасовал, застав ее мать такой. Это Эмили тоже знала, в детстве часто слушая ее ругань на никчемных подчиненных, прислугу или отца, но искренне верила, что лишь практикой и упорством сможет добиться если не уважения, то такого же мастерства. — Правда хочешь узнать? Рейчел опасно осклабилась, и пухлые губы ее, обильно подведенные темной помадой, некрасиво выгнулись. Она порою, силясь то ли пощадить чувства дочери, то ли играючи примеряя новую роль, строила из себя змею, хотя в самом деле была скорее гиеной — такой же смертоносной и не терпящей посягательств на свою абсолютную женскую власть. Эмили только вдохнула, чтобы выдать в ответ что-нибудь не менее банальное и агрессивное, как в арочном проходе мелькнула тень. Вильям, важно усевшись на подлокотник одного из кресел, всем видом дал понять, что отныне тоже полноправный участник этого спора. Он был мужем Рейчел и к огромному неудовольствию ее приходился родным отцом Эмили, так что считал, что имеет полное право участвовать в семейных делах. Ну, или хотя бы на то надеялся. — Достаточно самодурства на этот год, Эмили. — Показательно передернув плечами, Рейчел с деланым спокойствием откинулась на спинку. — Тебе придется поехать, если хочешь загладить свой промах с университетом. — Мне нечего заглаживать, ясно? Я сделала так, как сочла разумным. Эмили скопировала ее позу и сложила руки на груди, осторожно поглядывая на отца. Она опасалась, как бы он не решил вступить в разговор, перестав послушно отыгрывать роль попугая на плече у грозного пирата. Обычно ничем хорошим это не заканчивалось. Спор с матерью и так пошел по третьему кругу, и еще получаса криков Эмили бы не выдержала. — И в очередной раз доказала, что разума у тебя нет. — Рейчел ядовито ухмыльнулась, властным жестом затыкая вздыбившемуся мужу рот. — Знаешь скольких сил мне стоило устроить тебя туда? С твоими абсолютно дилетантскими знаниями в математике? Позорище, Эмили! Та закатила глаза, выслушивая вдобавок колкое замечание о своем детском поведении. Это ее уже не задевало. Во-первых, потому что все, что происходит достаточно часто, неминуемо вызывает привыкание. Во-вторых, потому что поведение ее и правда таким было. И ничего плохого в этом не находилось. В таком возрасте позволено себя так вести, и пусть порою Эмили изо всех сил старалась себя перекроить на материнский манер, рано или поздно она становилась все той же девятнадцатилетней девушкой с заметно опустевшим, но все же тащащимся следом грузом юношеского максимализма и присущей любому подростку склонностью к бунтарству. — От этого многое зависит, Эмили, и я не позволю тебе все испортить в последний момент, — снова заговорила Рейчел, растирая меж пальцев воздух. — Мать и так тебя не жалует после последнего твоего визита, так будь добра хотя бы перед ее смертью вести себя, как положено леди. — А ты себя когда-нибудь так вела? Эмили фыркнула и стала разглядывать край собственной блузки, больше не чувствуя той уверенности, что питала ее до этого. Если Рейчел начала себя так вести, то путей отхода нет. Она наверняка придумала что-нибудь в противовес ее упорству и теперь только выжидала момент, чтобы бросить свой план в лицо. Она всегда так делала, когда бесполезные споры ей наскучивали. — Нет. — Рейчел почти искренне улыбнулась. — Но у меня и выбора не было. С самого начала мне нужно было стоять наравне с мужчинами, чтобы иметь хоть какие-то шансы на выживание в этой грызне. Так что ты должна быть благодарна, что у тебя нет братьев, соперничающих с тобой за каждую крошку. — Зачем тебе вообще было соперничать? Дедушка и так тебя любил. — Любовь ничего не значит, Эмили. И я думала, что ты уже успела это выучить. Рейчел встала, обошла ее по кругу, как хищник подбитую жертву, и уселась на подлокотник. И если Вильям делал это так, что роль его сразу явственно бросалась в глаза, то Рейчел даже тут не могла обойтись без величественного ореола. Эмили поежилась. — Мне надоело с тобой препираться. Ты сейчас же соберешь вещи и сядешь к отцу в машину. А если по приезде в Англси я не найду тебя в замке… — Рейчел склонилась ближе и покровительственно и одновременно с тем жестко погладила Эмили по светлым волосам, — можешь забыть о своей квартире. Как думаешь, твоя гордость переживет переезд из Кенсингтона в… Хакни? Думаю, ты даже сможешь выкроить себе платье из мусорных пакетов. Лучше ведь, чем высшее образование, не так ли? Улыбка ее стала еще шире, и блеснувшие в тени помады виниры показались клыками. Эмили затравленно осклабилась в ответ и осторожно отпрянула, лишь мельком глядя в сторону даже не пошевелившегося отца. Мебель. Он был ею всегда, сколько Эмили себя помнила, и останется таковой до конца своих дней. И даже сейчас, пока она печально наблюдала за уплывающей цивилизацией за окном машины, он только и дожидался, когда сможет вернуться в родную среду стульев и кресел, слившись на их фоне так, что никто из случайных визитеров и не вспомнит о его присутствии. Порою даже Эмили не вспоминала. Она с самого начала знала, что мать не даст ей спуску в этом деле. Она ненавидела ездить в Англси так же, как и дочь, но все же игра, начатая ею немногим больше сорока лет назад, вот-вот должна была подойти к концу, и пропустить его было бы ужасным оскорблением. Проигрыш убил бы ее. А пиррова победа погубила бы всех остальных. И Эмили больше всего боялась, что произойдет это не вследствие, а в процессе. И все-таки она не имела права соглашаться сразу. Это бы подвергло ее такому же позору, как и отказ. Больше, чем непокорность, ее мать не любила слабость. И это, пожалуй, было их фамильной чертой.