Маяк

Фёдор Михайлович сидел во дворе храма и смотрел, как летели с деревьев жёлтые листья. Маленькими солнцами они срывались откуда-то с высоты молодых дубов и старых лип и падали, кружась, на уже выстланную золотом землю. Большое, настоящее, солнце почти осязаемо освещало и согревало пейзаж, достойный кисти ещё не родившегося Левитана. Несмотря на середину октября, сидеть на лавочке было совсем не холодно. Впрочем, Фёдор Михайлович не мог погрузиться в эту идиллию и вглядывался в неё отстранённо. Обычно в моменты такой красоты он особенно остро чувствовал присутствие Бога рядом, в столь тонко сделанном и продуманном мире. Но только не сейчас. Сейчас Фёдору Михайловичу было бесконечно обидно, горько до слёз. — Иуда, говорит, с тобою у меня была речь, а не дело. А я и понять не могу, о каком деле речь. Потом понял, что про служебники, которые старец Григорий сжечь грозился. За то нынче его домашние страдают от Никоновых слуг, — говорил Фёдор Михайлович своему духовнику, маленькому седому отцу Даниилу. Тот слушал молча, опустив взгляд и поглаживая тонкую седую бороду. — Думал сказать ему, с кем, де, жёг, те и донесли. А самому так больно стало, что чуть не заплакал. Попросил его в дому моём остаться и вечером со мной к патриарху идти. Сам, де, пострадать готов, только б клеветником не быть. — Страдать тебе без надобности, только уж прости ты его, — сказал отец Даниил будто ребёнку, наконец поднимая голову. — Простить-то я простил, а обидно всё равно! Как объяснить лучше… Душа у меня болит от его слов. За что он так со мной? — «Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить за Меня. Радуйтесь и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах», — вместо ответа не сразу процитировал духовник. Фёдор Михайлович просветлел лицом: — Не за Него злословят, но понял, как быть! — Вот и лепо, — улыбнулся отец Даниил и встал благословить духовного сына. ...К вечерне пошли на патриаршую службу в Успенский. Сначала убрёл старец Григорий, проведший весь день в одиночестве в выделенной ему комнатке в Ртищевском доме. Убрёл тайком, никому не сказавшись. Узнав об этом, поторопился за ним и Фёдор Михайлович. Несмотря на слова духовника, обида не совсем покинула его. Потому, чтобы смириться и проветрить голову, пошёл тоже пешком, благо недалеко было. Огибая Боровицкий холм, с трудом удержался от того, чтобы пнуть гору сухих листьев — увидит ещё кто… В соборе сразу принялся искать глазами среди боярских кафтанов подрясник отца Григория. Однако вместо него наткнулся на отошедшего от царского места Алексея Михайловича. Заметив Ртищева, царь поманил его к себе. Пришлось подойти и слушать о делах. Пожалуй, разбор челобитных во время молебнов был единственным, что не нравилось Фёдору Михайловичу в его службе. Для царя работа в церкви была высшей точкой в исполнении собственного божественного долга. Его верному слуге причастность к этому исполнению могла бы льстить, но Фёдор Михайлович не мыслил в подобных категориях. Он успокаивал себя тем, что прерывание молитвы для помощи ближнему было не грехом, но благом. В этот раз дел оказалось так много, что очнулся Фёдор Михайлович, когда вечернее пение закончилось. В храме вдруг стало тихо, и царь, с поклоном перекрестившись, сказал: — Пойдём, Федь, со мной в палаты заканчивать, немного тут осталось. Ртищев, оглянувшись на стремительно пустеющий собор, хотел было кинуться Алексею Михайловичу в ноги и умолить отпустить его, но быстро передумал. Патриарх Никон и старец Григорий Неронов уже стояли на ступенях, ведущих в алтарь, и тихо говорили. Решив не мешать, Фёдор Михайлович пошёл вслед за царём во дворец. ...Уже ночью, сидя на постели, Фёдор Михайлович говорил жене: — Знаешь, Ксенюшка, как ладно всё у Господа Бога устроено. Ходишь всё, переживаешь, может, мучаешься даже, а выходит само собой хорошо. И понимаешь, что сделано всё было только для научения твоего и вразумления. — Куда уж тебе больше вразумляться, — удивилась Ксения Матвеевна, наматывая косу на палец. Вторая уже была распущена, что делало создаваемую толстой свечой тень фантасмагоричной. — Все вы женщины — Евы, а мы, Адамы, слушаем вас. Вразумляться мне, Ксенюшка, до самыя смерти. Фёдор Михайлович поёжился, представив, что, может быть, упокоится такой же золотой осенью и жёлтые листья будут лететь на его ещё не закопанный гроб. От этой мысли обида на старца Григория умерла в душе окончательно. Фёдор Михайлович крепко прижал к себе жену, успокаиваясь тем, что хоть один урок он сегодня усвоил.