Маяк

Накануне Сочельника в Москве выпал снег. До того почти весь декабрь было на редкость тепло и серо, но перед самым Рождеством белый покров скрыл размывшую дороги чёрную грязь — будто грехи человеческие скрыл. Ещё и мороз приударил, так что теперь лошади пряли заиндевевшими ушами и выдыхали густой пар, а бабы ходили румяными без румян. Забывшийся за приказными делами Фёдор Михайлович нырнул в тепло родного храма перед самым началом Шестопсалмия. То был его любимый момент вечерней службы, на который никак нельзя было опоздать. Темнота вселяла в душу покой, а свет пары не погашенных свечей будто вёл за собой, так что сердце горело и пело. Заботы дня переставали существовать, и губы сами шептали вслед за чтецом: «Господи Боже спасения моего, во дни воззвах, и в нощи пред Тобою...». За Шестопсалмием на секунду наступает великая тишина, а потом — взрыв света и радости. Дальше с волнующей неизбежностью Писание, помазание, покаяние перед Рождественской литургией. Всё круговертью радовалось вместе с Фёдором Михайловичем, и Фёдор Михайлович радовался вместе со всеми. Светились свечи и лампады, светился улыбкой маленький седой настоятель, светился любовью лик Спасителя в золоте оклада у Царских врат. На улице после службы светился в лунном сиянии чистый снег. От радости ожидания праздника у Фёдора Михайловича сердце ухнуло вниз. Подволакивая больную ногу, он почти побежал до дома, совсем забыв и про слугу, и про возницу с лошадью. Дома ждала должная со дня на день разрешиться непраздная жена. Скорее надо было поделиться с ней радостью о том, что вот-вот родится Христос! Ксения Матвеевна встретила мужа в тёплых комнатах. Круглая, набеленная, с привычно уложенной под платок тугой косой, она обняла Фёдора Михайловича и после приветствия быстро отрывисто заговорила: — А ты ведь мог бы и помочь отцу! Нынче более него в царские покои вхож — уж бы и попросил за него. Сам-то покоен, радостен, а родителя уважить не хочешь. К твоей же пользе учинилось бы и его чести! — О чём ты, душа моя? — ещё не растерявший счастливого воодушевления, но растерянно отпустивший руку жены удивился Фёдор Михайлович. — О челобитье Семёна-то Заборовского, о чём же! Рассказали мне. Опять он прёт, а ты и замечать не хочешь. — Опять ты сидишь да бабьи россказни собираешь! — пытаясь унять дрожащий голос, возмутился Ртищев. — Ведаю я про отца и Заборовского. Господь и царь не оставят! — Не оставят, ежели попросить! — маленькая Ксения Матвеевна подбоченилась, отчего стала ещё круглее. Фёдор Михайлович открыл было рот возразить, но, передумав, протянул долгое «А...» и стремглав оставил комнаты жены. По пути бросил девкам, чтоб уложили барыню отдыхать, и скрылся на мужской стороне дома. Свет и радость вечера сменились острой болью и тягучей обидой где-то под сердцем. К тому, что на него во дворце косо смотрят, Ртищев привык, но вот собственная жена… Почему они не понимают? Что он делает не так?! Затворив двери и в полумраке лампады опустившись на колени перед иконами (не преминув отметить про себя вычищенные перед праздником полы), Фёдор Михайлович зашептал: — Ты же видишь меня, Господи, разве я не пытаюсь исполнить волю Твою? Разве не хочу быть со всеми в мире, без местничества, без ссор? Зачем возбуждаешь сердца против меня? Мне тяжело, плохо… Дай знать, как мне войти в радость Твою. Дай знак. Дальше будут и уставные молитвы, и просьбы за отца и жену. Но сначала — унять свою боль. После, когда Фёдор Михайлович забылся под самое утро, во сне ему смутно мерещились ангелы и женщина с ребёнком: не то Богородица, не то Ксения Матвеевна — не разобрать было. ...А за ночь всё вокруг побелело ещё больше. Побелела Москва от густого снегопада. Побелела Ксения Матвеевна. Странно себе чувствовавший Фёдор Михайлович, зашедший с утра увидеться, не сказал ничего о её бледности, но поторопил к ней лекаря. Обещал прийти днём, после Литургии, благо в Сочельник никаких дел при дворе не было. Придя, обнаружил жену ещё более белой, даже на фоне белых простыней, да так и просидел рядом до вечера. Повитухи были наготове. Сочиво приказано было раздать нищим. Ксения Матвеевна только дышала тяжело и держалась мокрой от пота рукой за супруга. Однако ж не пойти на рождественское бдение Фёдор Михайлович не мог. Оставив жену на милость Бога и лекаря, скользнул из тёплого дома в мерцающую ночь. Пешком пошёл в Успенский, куда его недавно совсем стали пускать, как ближайшего царского товарища. Кивнул привычно стражам в Кремле, широко и быстро перекрестился и чудом оказался в тесноте боярских и окольничих шуб как раз при возгласе «Восстаните!». Впрочем, душа Фёдора Михайловича металась между праздником рождавшегося Христа и домом. Иногда, закрывая глаза, чтобы легче было внимать песнопениям и псалмам, он вновь видел смутные лики ангелов и загадочную женщину с ребёнком. Как нелепо, невовремя они вчера с Ксенией Матвеевой побранились! Впрочем, много думать о том не было времени. Почти пять часов службы пролетели волнительно-радостным вихрем, оставив после себя лишь одно огромное, распирающее грудь чувство: счастье от встречи с воплотившимся Богом. По пути домой на это счастье наложилось лёгкое, колющее под сердцем волнение за жену. Фёдор Михайлович забыл предупредить возницу, а потому возвращался тоже пешком — благо было близко. Снег прошёл, и в ясном чёрном небе серебрились сахарной россыпью звёзды, высоко над горизонтом стояла почти полная Луна. Под Боровицким мостом тихо чернела река. Откуда-то с соседней улицы эхом отозвался цокот копыт. Ртищев не стал прислушиваться, изо всех сил ускоряя усталый шаг. До Знаменки было рукой подать, и Фёдору Михайловичу хотелось скорее убедиться, что жена в порядке. Нет, в такую ночь не может быть беды, но всё же, всё же… Едва он успел снять новые тяжёлые сапоги, как в сени вбежала слегка придурковатая девка Наташка. Запыхавшись, потопталась на месте и сообщила, наконец: — Дочка у тебя, барин! От-такая дочка! Фёдор Михайлович перекрестился. Схватил Наташку за обе руки, посмотрел в большие смешливые глаза. Хотел было сказать что-нибудь, но не сумел и, отпустив, кинулся в комнаты. Ксения Матвеевна, уже не такая круглая, но всё ещё белая, лежала, прижимая к себе спелёнутого ребёнка. Завидев Ртищева, комнатные девки с поклоном вышли вон — будто птицы из клетки вылетели. Жена, приподнявшись на локте, весело сообщила: — Девка у нас! Христос родился, и девонька наша родилась! Вот, ждала тебе показать, не отдавала нянькам. Фёдор Михайлович счастливо улыбнулся и развёл руками. Слишком много радости было для одной ночи, слишком много чудес…

Новрождённый смотрит на свет, Пристальным взглядом бога. Весь его безымянный мир — Облака или белый дым (с)