Маяк

В Страстной четверг к Ксении Матвеевне вернулось то спокойное состояние духа, которого она упорно ждала почти неделю. Последние дни Поста всё было не так, работа валилась из рук, мучили собственные грехи. В четверг же, причастившись на утренней Литургии, распорядившись днём об уборке, Ксения Матвеевна стояла в вечернем полумраке храма, смотрела на вынесенное в центр большое деревянное распятие и чувствовала, как улыбается. Читались Страстные Евангелия, и улыбка эта была неуместна, но Ксении Матвеевне отчего-то казалось, что именно так и нужно, что Христос плакал в Гефсиманском саду, чтобы она радовалась. Кругом мягко мерцали лампады, поблёскивала серебряными нитями филонь стоявшего перед крестом настоятеля. Желая хоть как-то поделиться нарастающим внутри теплом, Ксения Матвеевна украдкой пожала пальцы стоявшего рядом мужа. В контраст с гревшей руки толстой свечой, они оказались холодными. Ксения Матвеевна удивлённо оглянулась: лицо Фёдора Михайловича было будто бы заплаканным. Не посмотрев на жену, он потёр глаза и переносицу. Ксения Матвеевна обеспокоилась и устыдилась — как легкомысленна была её улыбка рядом с переживаниями мужа! Тот жалел всякую живую душу, страдал с каждым и теперь, кажется, был рядом с мучимым Христом. Если только она не ошибалась. Остаток службы Ксения Матвеевна провела, до рези в глазах всматриваясь в тёмную икону Тайной Вечери над Царскими вратами и повторяя одними губами слова антифонов. Когда всё было кончено, вслед за немногими другими женщинами подошла поцеловать распятие и уже в притворе снова взяла мужа за руку. До дома было рукой подать; шли молча, прислушиваясь к скрипу недавно переложенных деревянных мостовых. Ксения Матвеевна продолжала сжимать в руке остаток потушенной свечи и время от времени смотрела на печально-суровое лицо мужа. Думалось о том, как мало она за год брака успела узнать Фёдора Михайловича. Тот заботился о ней, был участлив и нежен, но будто бы не доверял свои душевные тайны. Она старалась запоминать привычки мужа, улавливать настроение, но он словно не хотел пускать её в свой мир дальше, чем заставляли супружеские обязанности и позволяли законы приличия, будто боялся. На крыльце, едва заметно покачиваясь, встретил лохматый дворовой мужик. Громко икнул, прикрыл рот засаленным рукавом и просипел: — Здорова, барин! С праздником! — Рано ещё, Микитич, — буркнул Фёдор Михайлович и, не дожидаясь ответа, отодвинул мужика от двери. С заднего двора донеслись пьяные возгласы. Тонкий женский голос закричал скороговоркой, протяжно окая: — А Овдотьица-то с Карпом-то Ивашковским! Того-то! С утра-то! Па-аскудница! Тут же долго и некрасиво, но с явным удовольствием выругался какой-то парень, Ксения Матвеевна поспешила скрыться в сенях и второпях столкнулась с мальчишкой, сыном башмачника. Фёдор Михайлович удержал её за плечи и слишком громко для себя отругал мальчонку: — Гляди, куда шныряешь! — уже тише добавил: Разошлась пьянь, так ты ещё тут. Ксения Матвеевна знала, что рнится её муж лишь в совсем уж паршивом состоянии духа. Однако она не всегда понимала причины его дурного настроения, что печалило её более, нежели сама злость Федора Михайловича. В растерянности Ксения Матвеевна прошла вслед за горничной в свои покои. Приказала снять с себя кокошник и распустить светлые косы, сама зажгла лампаду у образов, но мысли о муже всё не отпускали. Только пришедшее благостное спокойствие вновь было перебито-переворочено. Спустя час Ксения Матвеевна не выдержала. Сама не зная, чего ждёт, наскоро помолилась, накинула на голову платок и пошла к мужу. Фёдор Михайлович встретил ровным шорохом шагов по недавно переложенному полу. — Случилось что, Ксенюшка? — обернулся на тихо затворенную дверь. — У тебя, государь, случилось, — отвечала, будто в омут кинулась, Ксения Матвеевна. Тут же не выдержала и, сгорая от стыда и ещё какого-то странного чувства, бросилась на колени к ногам мужа и запричитала: — На что я, жена твоя, тебе, ежели ты и слова мне открыть не хочешь? Любишь меня как дитя малое, приласкать приласкаешь, а говорить серьёзно не хочешь. Что я не так тебе сделала, государь?! Всё ещё холодные руки Фёдора Михайловича подхватили её и потянули вверх, усадили на ложе, обняли. От этого стало хорошо и уютно, но ответов на вопросы не появилось. Ксения Матвеевна расправила плечи и, поискав в душе женскую гордость, посмотрела на мужа с вызовом. Тот ответил просто: — Не ведаю я, отчего так. И обидеть тебя не мыслю. — Ежели не мыслишь, давай потолкуем, почто печалишься нынче? — Да что толковать! Страстная идёт, в тишине и посте пребывать надобно, а эти, — Федор Михайлович вскочил и махнул рукой в сторону плотно завешенного окна, — с утра пьют да песни горланят. Это, душа моя, нам Христос воскресе, а мужикам… А я ведь отвечаю за них! Ксения Матвеевна, потерявшись, молчала. Фёдор Михайлович снова мерял шагами покои. С улицы едва слышно доносились перебивающие друг друга голоса. — Постой-ка. Кто ж тебя отвечать назначил? — Господь Бог. Они же ду-ши мои, — по слогам проговорил Ртищев. — Перед Господом Богом каждый сам за себя отвечает. Насильно в Рай не затащишь. Ты только позаботиться о них можешь, одеть, обуть, вылечить. А душа чужая темна, — сказала Ксения Матвеевна медленно, дивясь самой себе. Фёдор Михайлович остановился и снова сел рядом. — Дело говоришь, Ксенюшка. Посылает же мне Господь добрых женщин: сестрица Анна Михайловна, ты… А Ксения Матвеевна млела от мужниного «Ксенюшка» — не каждый день доводилось слышать такую ласковость. — Что уж, молиться о мужиках завтра буду — только заботиться и молиться могу. — Это уже много, — задумчиво сказала Ксения Матвеевна и осторожно дотронулась губами до виска мужа, убирая отросшие светлые волосы. Чуть потеплевшие пальцы невесомо коснулись её запястья. — Ничего, два дня ещё — и Пасха. А там… — Федор Михайлович тряхнул головой и перекрестился на строгую Владимирскую в красном углу. Одна из свечей в тяжёлом шандале задымила и, догорев, погасла. Ксения Матвеевна поднялась. Постояла немного посреди комнаты, наслаждаясь вновь нахлынувшей благостью вечера. Затем потушила ещё пару свечей, погружая комнату в полумрак, и вышла, обняв на ночь горячо любимого мужа. Впереди был Свет.