Прокурор

Среда, 02 часа 27 минут

Медицинский центр Дэвиса, холл приёмной

Освальдо, терпеливо ожидающий появления на горизонте знакомого доктора Хартмэна, приходит к мысленному выводу, что больничная суета днём заметно отличается от больничной суеты ночью. Он был здесь всего раз, примерно через месяц после произошедшего с ним несчастного случая по вине Ричарда Хайбаха, но отчётливо помнит, какой вокруг него стоял шум, напоминающий рой потревоженных пчёл. Молодые интерны неустанно сновали от приёмного покоя до стойки регистратуры, затем до аппарата с кофе и обратно, повторяя весь цикл снова и снова, будто они застряли в какой-то временной петле, из которой никак не могли выбраться. В тот день Тереза подписала необходимые документы, а после торжественно провезла его на кресле-каталке в сторону выхода. И он практически забыл здешний запах мокрого пола, представляющий собой сочетание смешанных между собой хлорированного чистящего средства с тонким ароматом луговых цветов и дезинсектора на спиртовой основе, а сейчас вот вспомнил, будто никогда и не покидал этих блёкло-голубых стен. Пролежав внушительное количество времени в постели рядом с мирно, едва слышно сопящей Терезой, Освальдо так и не смог сомкнуть глаз и смириться с мыслью, что эта идиллия может вскоре закончиться, если, конечно, не начать действовать. Действовать он решил не откладывая, и начал с того, что написал и отправил Лайонелу СМС, в котором попросил того помочь ему с поиском больницы, в которой находится Ферланд, а Терезе, на её прикроватной тумбочке, оставил записку о том, что утром его вдруг неожиданно вызвали в прокуратуру и что параллельно с внезапно навалившейся работой он займётся поиском правды, сперва наведывавшись в судебный архив, а она, по его настоятельной просьбе, в это же самое время ничего не должна предпринимать, кроме как терпеливо ожидать от него новостей. Но вместо обещанного отправился сюда, в медицинский центр Дэвиса, где, что совсем неудивительно, уже какую неделю подряд прибывал в коме Дэниел Ферланд. — Извини, что заставил тебя так долго ждать, Освальдо, — наконец, объявившись, извиняется за своё опоздание доктор Хартмэн и, изогнув тонкие губы тускло-кораллового оттенка в дружелюбной улыбке, крепко жмёт его руку. — Ничего, Лайонел, всё в порядке, — отвечает прокурор с аналогичным радушием. — Могу я поинтересоваться, зачем тебе вдруг понадобилось разыскать того человека, мистера Дэниела Ферланда, о котором ты писал мне в СМС-сообщениях? — Боюсь, что нет. Это очень долгая история, и будь у меня возможность, я бы с радостью рассказал её тебе. Но, к сожалению, именно сейчас у меня совсем нет свободного времени, — признаётся Ардилес. — Понимаешь, — ухватывая доктора за предплечье, он тянет его в сторону медицинской банкетки, и они тут же инстинктивно усаживаются на неё вместе, — этот человек является центром назревающего скандала, способного разрушить всё, что мне дорого. Знаю, он находится в коме, и мне, вероятно, не представится возможность поговорить с ним прямо сейчас. Но я бы очень хотел узнать, какая существует вероятность, что он придёт в себя в ближайшее время? Хартмэн задумывается, а затем неутешительно сообщает: — Никакой. Но дело здесь совсем не в состоянии его здоровья, жизненных показателях или в том, что его врачом являюсь не я, а мой не самый радивый коллега - доктор Смит, а в его жене - Мэриан. Эта светская львица возомнила себя посланницей Господа, которая вправе решать, жить или умереть её бывшему мужу, а потому подключила к этому делу целую свору адвокатов, тем самым поставив на уши весь эндокринный блок. — Это именно то, чего я боялся, — досадливо вздыхает Освальдо. — Скажи, Лайонел, ты можешь помочь мне встретиться и поговорить с ней? Кто знает, быть может, мои слова окажутся способны изменить уже принятое ею решение. — Навряд ли, друг мой, — спокойно отзывается Хартмэн, слегка грустно улыбнувшись уголками тонких губ. — Мэриан, как мне кажется, приняла своё решение задолго до произошедшего с беднягой мистером Ферландом. Ведь всё, что делает эта женщина, больше походит на хитро спланированный план, чем на импровизацию, вызванную отчаянием. — Что же мне теперь делать? — погружаясь в раздумье, с ещё большей досадой, отчётливо слышимой в голосе и как бы у самого себя спрашивает прокурор. — Пытаться, как это делаем мы, врачи, — выдержав минутную паузу, выдаёт Лайонел. — Заранее зная, какой существует риск, какая высокая смертность у той или иной болезни, мы всё равно и несмотря ни на что, продолжаем бороться за жизнь пациента, бросая вызов собственным страхам и самой смерти. Конечно, некоторые из нас делают это, боясь гнева со стороны родственников, как бы заранее оправдываясь перед ними за свою оплошность. Но большинство руководствуются по-настоящему благими намерениями, заключающимися не только во всем известной клятве, данной Гиппократу, отцу врачевания, но и в той самой, немой, никому не разглашённой клятве перед самими собой, которая изо дня в день рождает в нас веру в себя, способную исправить то, что, иногда, кажется, уже невозможно исправить. Я не знаю, что происходит в твоей жизни и что, как ты выразился, может разрушить её. Но если, оказав свою помощь, я смогу хоть как-то повлиять на исход тех самых неблагоприятных событий, то я сделаю всё возможное, чтобы помочь вам с Терезой. — Лайонел, я… — едва слышно произносит Ардилес, прерывисто, но облегчённо выдыхая спёртый, скопившийся в лёгких воздух, отчего на его глазах сразу же проступают скупые слёзы. — В данный момент я не знаю, как мне отблагодарить тебя за то, что ты уже во второй раз спасаешь мою жизнь, но обещаю, как только всё это закончится… — Ну, ну, Освальдо, это лишнее, — успокаивающе говорит Хартмэн, несильно похлопывая прокурора по плечу. — Тем более ты всегда сможешь отблагодарить меня отмазкой от тюрьмы, если я вдруг решу убить кого-то намеренно, а не в результате медицинской деятельности, — шутит он, чем вызывает на лице собеседника непроизвольную улыбку. — Брось, Лайонел! Мы оба знаем, что ты хороший человек и не способен на подобные поступки, — с лёгкой усмешкой умозаключает Ардилес. — В этом ты абсолютно прав, — соглашается доктор, засияв широкой улыбкой от услышанного комплимента. — Вы с Терезой невероятно красивая и замечательная пара, Освальдо. Ко всему прочему, по-настоящему любите друг друга, что в наше время редкость. Я понял это в нашу первую встречу по вашим обращённым на меня взглядам, полными надежд. — Спасибо, Лайонел, — благодарит его прокурор, подтверждая сказанное. — Мы с Терезой действительно очень любим друг друга, и мне приятно знать, что искренность нашей любви заметна окружающим, в частности тебе. Но я не понимаю, о каких взглядах ты говоришь. — Я не знаю, помнишь ли ты, но перед операцией по удалению пули, когда я и моя команда готовились ввести тебе наркоз, ты, на мгновение придя в себя, взглянул на меня с такой надеждой, что я сразу почувствовал: передо мной лежит человек, который настойчиво желает жить, а значит, бороться за это желание он будет не меньше, чем это будем делать мы. Но по какой причине он будет делать это с таким упорным стремлением, мне ещё только предстояло узнать. После операции мне сообщили, что в приёмной меня ожидает девушка, точнее, спецагент КБР, и я ошибочно предположил, что теперь меня ждут долгие бюрократические разбирательства в связи с покушением на жизнь прокурора штата. Но внизу меня ждала не типичная представительница власти, а очаровательная зеленоглазая ирландка с той же яркой надеждой во взгляде, что и у парня, которого я только что прооперировал.

Среда, 02 часа 21 минута

Дом секретаря архива прокуратуры Эммы Эрлих

Джейн припарковывает небесно-голубой автомобиль у невзрачного одноэтажного дома серо-зелёного цвета, принадлежащего Эмме Эрлих, секретарю архива прокуратуры, выходит из него, слегка хлопая дверью, и, пройдя незначительное расстояние до входной двери по узкой каменной дорожке, сильно заросшей газонной травой, несколько раз настойчиво нажимает на белый овальный дверной звонок. Когда хозяйка дома, наконец, приоткрывает перед ним дверь, выглядывая из небольшого образовавшегося проёма крохотными, до смерти запуганными светло-карими заплаканными глазёнками, менталист тут же делает вывод, что окружающая обстановка отчётливо отображает её душевное состояние, что в какой-то мере означает, что его подозрения о фальсификации дела Ферланда не так уж бессмысленны. — Вы Эмма, верно? — риторически спрашивает Патрик, а после, прочтя ответ в побледневшем лице, в забегавших и ещё больше наполнившихся страхом глазах, интересуется: — Могу я войти? — Нет! Не знаю… — резко, но неоднозначно тараторит низенькая женщина, рост которой не превышает и шестидесяти трёх дюймов. — То есть я хочу сказать, что никого не ждала сегодня, — она судорожно мотает головой, из-за чего её короткие каштановые волосы тут же растрёпываются, теряя форму, а несколько из них прилипают к влажным уголкам зарёванных красных глаз и губам, обкусанным до крови. — Эмма, боюсь, я должен настаивать, ведь это вопрос жизни и смерти, — упорствует менталист. — Я вижу вы чем-то сильно обеспокоены и напуганы и… — Вопрос жизни и смерти?! — встревоженно перебивает секретарь. — Что с моим сыном?! Что с ним?! Что с Биньямином?! — спешно отодвинув дверную задвижку и распахнув дверь настежь, женщина набрасывается на оторопевшего от происходящего Джейна. — Где он?! Что вы с ним сделали?! Отвечайте мне! — вопит она, изо всех сил колотя мужчину в грудь и живот, а спустя несколько секунд от бессилия падает на холодный деревянный порог своего дома, заходясь уже в беззвучной истерике. Джейн непроизвольно оглядывается по сторонам и видит, как в окнах маленьких уютных коттеджей, находящихся на противоположной стороне спального района, зажигается свет, а из-за отодвинутых в сторону штор показываются десятки лиц, таранящих любопытным взглядом сложившуюся ситуацию. — Эмма, пожалуйста, — с этими словами он опускается рядом с лежащей у его ног миниатюрной женщиной, — вы должны встать и пройти со мной внутрь дома, иначе ваши соседи вызовут полицию, и мы оба окажемся в затруднительном положении. — Мой мальчик, — шёпотом, сквозь рыдания произносит она. — Поверьте, Эмма, я не знаю вашего сына Биньямина, и я тем более не причинял ему никакого вреда, — признаётся менталист, утирая потоки слёз со щёк секретаря, а затем сгребает её миниатюрное, продолжающее содрогаться тело в охапку, подтаскивает к себе, укладывая её голову на одно из своих колен. — Меня зовут Патрик Джейн, и я работаю на КБР вместе с Рэймондом Хаффнером. Вы же знаете Рэя, правда? — он несколько раз ласково проводит по волосам женщины, стараясь успокоить её. — Это он рассказал мне о вашем существовании и дал этот адрес, чтобы я мог разузнать у вас подробности того старого дела, которое пару дней назад неизвестным образом оказалось у помощника прокурора штата Джека Барретта, а после - на столе агента Хаффнера. После сказанного Патрик замолкает, а через минуту стихают и едва слышные всхлипы, издаваемые Эммой Эрлих. Вследствие чего образовывается тишина, а в окнах нескольких коттеджей гаснет свет. Более ли менее успокоившаяся женщина, опёршись на обе ладони, приподнимается и, сев напротив незваного гостя, начинает говорить, при этом периодически шмыгая носом: — Да, я знаю Рэймонда, — подтверждает она. — Из-за своей достойной глубокого уважения скрупулёзности в отношении расследуемых и закрываемых им дел он неоднократно бывал у нас в прокуратуре и даже в моём Богом забытом кабинете, о наличии которого знают лишь единицы. Мистер Джейн, — вкрадчивым голосом обращается к менталисту Эмма, вынуждая того заглянуть ей прямо в глаза, — если вы действительно тот человек, которым представляетесь, то вам лучше уйти, потому что если вы не сделаете этого, мой сын Биньямин окажется в огромной опасности, а я не переживу, если они решат убить его, узнав, что я связалась с федералами. — Вам повезло, я не федерал! — бодро слетает с уст Патрика. — Кто эти они, о которых вы говорите? Это они передали папку Джеку Барретту? Вы знаете, где они находятся прямо сейчас? Женщина некоторое время молча смотрит на вальяжно рассевшегося напротив неё голубоглазого блондина, после чего встаёт, немым жестом приглашает его пройти в дом. Когда они оба оказываются внутри слабо освещённого коридорного помещения, она обращает внимание гостя на скопившуюся на тумбочке, служащей дополнительным местом для хранения обуви, кучку ежедневных газет. — Сейчас это вся моя жизнь, — грустно заявляет она, поочерёдно прикасаясь к уголку каждой из газет, аккуратно сложенных в стопку. — Мне сказали, что мой сын вернётся домой в тот же день, когда в газетах напишут об аресте прокурора штата. — Но… — хочет что-то возразить менталист, но секретарь тут же перебивает его. — Я знаю, мистер Джейн. Знаю, что вы сейчас подумали обо мне, — выдаёт она, утвердительно покивав опущенной головой, а затем, обернувшись в сторону собеседника, слегка дерзновенно изрекает: — Но лучше я буду ужасным человеком, чем плохой матерью. И можете мне поверить, это решение я приняла задолго до сегодняшнего дня. — Я верю вам, Эмма, — понимающе произносит Патрик, глубоко вздыхая. — Я, конечно, не экстрасенс, но в силу своего дара, о котором, кстати, не просил, могу замечать вещи, которые не заметны другим с первого взгляда. К примеру, я вижу, что по приезде в эту страну, где вам казалось, возможности безграничны, вы вместе с мужем столкнулись жестокой реальностью. Вам с трудом удалось найти нынешнюю работу, которую вы по-прежнему страшитесь потерять. И когда родился Биньямин, вы даже представить себе не могли, что в тот же год, когда вы обрели истинное счастье, потеряете близкого человека в лице любимого мужа. Позднее, кое-как справившись с этой потерей, вы продолжали жить дальше совершенно одна, перебиваясь на ничтожную сумму пособия и не сильно отличающуюся размером зарплату, но с маленьким сыном, порой возвращавшим вас к счастливым воспоминаниям, что было своего рода стимулом продолжать делать то, что вы делаете до сих пор - жить дальше вместе с безгранично любимым вами Биньямином и не менее любимым, но уже не вами, а вашим сыном, золотистым ретривером, который был попыткой вашего мужа создать иллюзию счастливой американской семьи – то, о чём мечтают многие иммигранты. Думаю, — подытоживает он, — что где-то в этот же период жизни вы дали себе то обещание, о котором только что рассказали мне. — Я приблизительно понимаю, как вы догадались о том, что я иммигрантка и мать-одиночка. Но каким образом вы узнали о нашей собаке? — несколько растерянно интересуется Эрлих. Джейн улыбается, слегка наклоняет голову вбок, после чего кивает ею в пространство, находящееся за женщиной, где из-за дверного проёма, высунув часть мордочки с большими грустными глазами и чёрным мокрым носиком, любопытно наблюдает и внимательно слушает их разговор, словно человек - собака породы золотистый ретривер. — Когда-то я применял это, скажем, умение, чтобы использовать людей и вмешиваться в их судьбы, что часто приводило к череде нежелательных последствий, — с кривоватой ухмылкой признаётся менталист. — Однако с недавних пор я, как и вы, принял решение: использовать этот дар только во благо, — заглядывая в крохотные карие глазёнки Эммы, продолжает он. — Что вы предлагаете? — интересуется сбитая с толку женщина, заламывая у груди маленькие, как у ребёнка, руки. — Сделку с Ангелом и его друзьями КБР агентами, — шутит Джейн, а после поясняет: — Вы рассказываете мне всё, что знаете, а я, используя свой непрошенный дар, выручаю друзей, а вместе с тем возвращаю вашего сына домой. — Пару недель назад к нам с сыном домой пришли четверо мужчин, лица которых скрывали маски бывших президентов США, какие часто показывают в американских фильмах про ограбление банка, — помолчав с минуту, начинает Эрлих, едва сдерживая слёзы. — Но вместо денег они забрали Биньямина, сказав мне, что я увижу его только тогда, когда выполню их требования, а затем прочту в газетах о том, о чём я уже рассказала вам ранее. Мне это показалось чересчур просто, и, не сильно задумываясь о возможных последствиях, я внесла изменения в несколько страниц дела мистера Ферланда, чтобы у любого, кто бы прочёл его, создавалось впечатление, что прокурор был подкуплен обвиняемым. И, как выяснилось позже, это и впрямь было просто, — виновато шмыгая носом, выдаёт она. — Мне всего-то было нужно исключить из написанного и без того засекреченный разговор между мистером Ферландом и прокурором штата Освальдо Ардилесом. Прошу, не осуждайте меня, мистер Джейн, — жалостливо просит она. — Этих людей я знаю только по написанному на тех злосчастных страницах, что мне пришлось фальсифицировать, в отличии от моего сына, который, как вы уже догадались, мне дороже всего на свете. — Подождите, вы сказали разговор? — от удивления брови Патрика приподнимаются вверх и, застыв в немом недоумении, он делает короткий резкий выдох. — Я был уверен, что разговор на тет-а-тет - выдумка, — задумчиво протягивает он. — Скажите, Эмма, вы можете рассказать мне о нём поподробнее? — Не думаю, мистер Джейн, — женщина, немного успокоившись, тыльной стороной ладони стирает со щёк образовавшуюся от слёз влагу и отрицательно качает головой. — Я знаю очень мало, и то только потому, что сразу после окончания процесса обменивалась новостями со стенографисткой суда Линой. — Эмма, я не хочу давить на вас, — серьёзнеет менталист, переходя со спокойного тона на повышенный. — Однако я должен сказать вам, что из-за того, что вы сделали, могут пострадать хорошие, невинные люди, которые не заслуживают такой участи. Но вы ведь и сами это прекрасно понимаете, верно? — Да, верно, — едва слышно соглашается она и продолжает: — Лина рассказала мне, что разговор между обвинителем и обвиняемым всё-таки записывался, но не ею, а устройством, установленным в помещении, однако по личному распоряжению судьи Маркленда был внесён в дело лишь фрагментарно. Из судебного процесса Лине было известно, что дочь мистера Ферланда попала в аварию, потому что её отец сэкономил на автозапчастях для ремонта своего автомобиля, а она, не зная этого, отправилась учувствовать на нём в любительских гонках. Все присяжные и сам прокурор были уверены в том, что это непреднамеренное убийство. Но после того разговора мистер Ардилес напрочь изменил тактику, оставил попытки натиска и по большей степени просто отмалчивался, из-за чего защитнику Ферланда в считанные минуты удалось склонить присяжных на свою сторону. Лина сказала, что на лице прокурора отразилась часть горя, которое читалось и на лице мистера Ферланда - горя от невосполнимой утраты. После суда она задала судье Маркленду вопрос о том, о чём же был тот разговор, и он ответил, что желает ей никогда не познать чувств, возникающих после неумышленного убийства любимой дочери, причиной которой стали банальное банкротство, бессилие и безвыходность. — Эмма, скажите, что у вас осталась копия дела, — с надеждой просит Патрик. — Мистер Джейн, я безрассудно выполнила всё, что от меня требовали люди, ворвавшиеся в ту ночь в мой дом, — виновато проговаривает женщина. — Они приказали отредактировать дело, а то, что мне покажется лишним - безвозвратно уничтожить. После они заперли меня в чулане, где мне оставалось лишь тихо молиться о спасении себя и сына, а сами приступили к обсуждению тактики дальнейших действий. И сейчас, когда вы явились ко мне на выручку, я искренне сожалею, что не могу оказать вам той необходимой помощи, какую могла оказать, прояви я тогда прагматичность. — Вы хотите сказать, что эти болв… , то есть, простите, мужчины, — исправляется он, — обсуждали свои планы в вашем присутствии? — Да, но, как я уже сказала, в это время я была в собственном чулане и совершенно не слушала, о чём они говорили. Если бы и слушала, — отрицательно покачивает головой секретарь, — учитывая тогдашнее состояние, я сильно сомневаюсь, что у меня получилось бы хоть что-то запомнить. — Вы в этом уверены, Эмма? — по-доброму ухмыляется менталист. — Простите, мистер Джейн, простите, что не могу вам помочь, — сокрушается она. — Успокойтесь, мой вопрос был риторическим, — отмахивается Патрик. — Вы и представить себе не можете, на что способен наш мозг, при условии, что наши органы чувств, такие как слух, обоняние и зрение, работают достаточно хорошо, — улыбается он. — Не хочу вас особо обнадёживать, но, возможно, у нас с вами есть шанс раскрыть личность похитителей вашего сына Биньямина прямо сейчас, не покидая дома. — Мне не очень понятно то, о чём вы говорите, мистер Джейн. Но если я могу чем-то помочь, чтобы ускорить возвращение Биньямина домой, то… — женщину вновь захлёстывают эмоции, и на её глазах проступают крупные капли слёз, которые тут же скатываются вдоль щёк. — О, прошу вас, Эмма, успокойтесь, — сочувствующе просит менталист. — Лучше скажите, у вас в доме найдётся какой-нибудь вкусный чай, который позволит мне продержаться в предстоящем путешествии в чертоги вашего разума? — Конечно, — подрываясь с места, на бегу отвечает Эрлих. — Есть черника, ананас, шиповник… — спустя какое-то время обрывисто сообщает она, вероятно, достигнув кухни. Джейн погружается в собственные мысли, так и не дослушав остальных вкусов чая, представленных в его распоряжение. В эту самую минуту он, представив себе высокий стан агента Реймонда Хаффнера, пытается предугадать, какой вкус почувствуется, когда тот, пусть негласно, но всё-таки, как и обещал, после окончания расследования, поцелует его. «Голубики?» — предполагает менталист. Ведь её неповторимый, холодный, поначалу отталкивающий синий цвет, скрывающий собой мягкую сладость с едва заметной кислинкой, не спутать ни с чем. «Определённо, голубики», — предрешает он, надеясь, что в коллекции секретаря найдётся чай с этим заветным вкусом.

Среда, 02 часа 59 минут

Медицинский центр Дэвиса, помещение перед входом в палату Дэниела Ферланда

— Простите, вы Мэриан Ферланд? — окликает Ардилес стоящую к нему спиной среднего роста женщину с тонкой талией, удачно подчёркнутой распространённой моделью от «CHANEL», представляющей собой костюм фактурного твида чёрного цвета, состоящий из укороченного жакета и юбки мини. — Пеннифазер. Мэриан Пеннифазер, — флегматично оборачиваясь, исправляет его женщина. И это именно тот случай, когда, очевидно, родовая, а в случае Мэриан девичья фамилия говорит за характер её обладательницы больше, чем она делает это сама. — Подождите, вы же тот самый прокурор штата, сжалившийся над моим, благо уже бывшем мужем, верно? Ходят слухи что, на всех процессах вы безжалостны и непоколебимы, — с явным восхищением отрезает она, а затем меняет тон на близкий к заговорщицкому и, слегка склонившись, интересуется: — Расскажите, что же заставило вас изменить своё привычное поведение с этим обрюзгшим колхозником, некогда смеющим считать себя моим спутником жизни? — Я полагал, что какое-то время вы всё же любили Дэниела, — предполагает прокурор, стараясь воззвать к человеческим чувствам представшей перед ним хладнокровной англичанки. — В конце концов, вы же вышли за на него замуж, подарили ему ребёнка. — Любила?! — презрительно фыркает Мэриан, встрепенувшись, словно обрызганная пульверизатором кошка, а её серые глаза округляются от удивления. — Будьте добры, мистер Ардилес, избавьте меня от сантиментов, каких, поверьте, я уже вдоволь наслушалась от здешнего персонала. Любовь - это выдумка, использующаяся авторами юношеской литературы и недалёкими голливудскими режиссерами фильмов вроде «Дневник памяти», в котором красивая, образованная, утончённая девушка, к слову, дочь состоятельных родителей, теряет голову от бедного деревенского простака. И если у меня ещё есть хоть какие-то задатки претендовать на Рэйчел Макадамс, то вот этот, — вскинув тонкое запястье вверх, женщина, артистично жестикулируя, указывает на широкое окно палаты, где, будучи подключённым к нескольким жизнеобеспечивающим аппаратам, пребывает в коме Дэниел Ферланд, — на Гослинга, к сожалению, никак не тянет. — Насколько мне известно, ваш бывший муж не всегда был беден, — оппонирует Освальдо. — Да, это так, — подтверждает Мэриан. — Однако в глубине души он всегда был невежей, стремящимся жить ближе к земле, а не в Пентхаусе, как того очень хотелось мне. Обидно то, что, не смотря на водящиеся у него тогда довольно крупные деньги, он к точно такому же нищенскому образу жизни приучал и свою непутёвую дочь, — итожит она, с силой втягивая щёки, от чего морщинистая кожа на губах сжимается, а сами губы начинают напоминать гармонь, вернее её конкретную часть под названием мех. — Разве Изабель не приходилась вам дочерью? — осторожно, не показывая изумления, начинает Освальдо. — Почему вы говорите так, будто это только дочь Дэниела? Вот скажите мне, Мэриан, — сделав короткий шаг, прокурор подступает к стоящей перед ним женщине ближе и, заглянув ей прямо в глаза, задаёт следующий вопрос: — против кого вы ведёте войну? Против ваших близких или самой себя? Может, против живущей в глубине вашей души темноты, которая укрывает вас, как тень белым днём и позволяет казаться сильной, когда вы принимаете скоропалительные судьбоносные решения? — Знаете, мистер Ардилес, — явно что-то припомнив, выдаёт Мэриан, — я думаю, вы больше склонны принять сторону моего жалкого бывшего мужа, нежели мою. — С чего вы так решили? — Освальдо догадывается, каким будет ответ, но всё-таки решает поинтересоваться. — Дело в том, что вы далеко не самая неприметная фигура, а значит, ваша личная жизнь часто становится достоянием прессы, а после - общественности. Мне, как и многим, известно, что вы геройствовали ради девушки, находящейся в должности агента КБР, а вскоре намереваетесь жениться на ней, — женщина демонстративно томно вздыхает, как бы выказывая своё сочувствие. — Не думаю, что этот брак способен принести вам хоть какую-то выгоду. — Не все браки заключаются ради выгоды, мисс Пеннифазер, — заявляет прокурор. — Преимущественно они совершаются на основе взаимного чувства к друг другу, такого, как любовь, например, — договорив, он жалостливым взглядом окидывает свою оппонентку, всё ещё надеясь взыграть на остатках её человечности, а затем выдаёт: — Но вам, как я уже понял, это чувство чуждо. — Зачем вы здесь, мистер Ардилес? Думали, что, изобразив из себя сочувствующего самаритянина, сможете разжалобить меня и таким образом спасти моего бывшего муженька от уготовленной ему мной участи? — ухмыляется женщина, произнося свой последний риторический вопрос столь зловеще и самодовольно, что Освальдо на минуту начинает казаться, будто ещё чуть-чуть, и в её зрачках вспыхнут миниатюрные язычки пламени, а на лобной области головы прорежутся рожки. — Я здесь по личным причинам, — признаётся он, — а ещё потому, что сочувствую мистеру Ферланду и его дочери, которую, смею заявить, убил не он, а вы. Вы сделали это задолго до дня автокатастрофы, задушив их обоих своей жадностью, а сейчас стоите здесь, наслаждаясь собственными решениями, от которых у любого другого нормального человека поехала бы крыша. Вы хотели знать, почему я пожалел его? Потому что убийцей вашей с ним общей дочери был не он, а вы, Мэриан. И только сегодня у вас есть уникальный шанс не стать убийцей некогда, пусть в глубине души, но всё же любимого вами мужчины, — договорив, Освальдо поворачивается на месте, а затем тут же срывается в сторону зелёной таблички «Выход», чувствуя, как его спину буравит полный ненависти взгляд мисс Пеннифазер. Но, несмотря на это, она молчит, будто её горло обожжено горячим расплавленным воском или свинцом, и он смеет надеяться, что сказанные им ей слова упали на благодатную почву.