Не звони

Говорят, что тот резкий звук или движение, от которого вы просыпаетесь посреди яркого сновидения, и является триггером, вызвавшим этот сон. И время там течет в обратном направлении. Чжэханя разбудила хлопнувшая дверь. В голове роились обрывки чего-то стыдного из ранней юности. – Дрыхнешь еще? А я звоню-звоню… Омерзительно бодрый голос доносился из прихожей, сопровождаемый шорохом пакетов. – Ну блин, какого хера, – тихо сказал себе Чжэхань. Вслух это говорить было бесполезно. Гун Цзюнь возник на пороге во весь свой выдающийся рост, во всю стать, чистый, сияющий, как после душа, а не самолета, освещая улыбкой полумрак комнаты с опущенными, несмотря на полдень, жалюзи. Бросил взгляд на Чжэханя, натягивающего одеяло на голову, и со всеми своими шумными кулями прошел на кухню. – Ой-ёй-ёй… Я так и знал. Не зря забежал в супермаркет. Ко мне там даже фанатка подошла, представь. Говорит: извините, вы не Гун Цзюнь? Я ей: нет. По рекламе, наверное, помнит, я когда-то в Шанхае висел на всех углах. Там с пылесосом, там с детским питанием… Он даже не старался повысить голос, но его было отлично слышно из кухни, каждое слово, несмотря на то, что он уже вовсю гремел посудой, пускал воду и хлопал дверцами шкафов. Откуда у людей столько энергии? Чжэхань пытался игнорировать реальность до последнего, но когда Гун Цзюнь запел, это стало выше его сил. Джей Чу, наверное, испытал жесточайший приступ икоты от того, какому надругательству подвергся его последний хит. Чжэхань зажмурился, стиснув зубы. И рывком сел на постели. Прошлепал босыми ногами в ванную, по пути заглянув на кухню. Гун Цзюнь там весело распевал и задорно перемывал гору скопившейся посуды. Продукты он уже отправил в пустовавший холодильник, наконец-то выбросив оттуда забытое блюдо, колония плесени на котором, возможно, уже превратилась в разумное существо. – Делать ему не хрен, – опять пробубнил под нос Чжэхань, а тот сделал вид, что не услышал. Это он умел. Чжэхань долго отмокал под горячими струями в аромате геля, похожего на дыхание морского бриза. Становилось получше. Музыка зазвучала и у него в голове, а на губах мелькнула и растаяла улыбка. Пена ползла по его коже, нежная, ласковая, как… Чжэхань чертыхнулся и пресек эти мысли. Все равно идиот. Да, идиот. Когда он наконец выбрался из душа, был уже готов плотный, истинно китайский завтрак: лапша с ветчиной и яйцом, мясная нарезка, овощи, еще какая-то остро-красно-перченая хрень. Посуда была вымыта, пол подметен, плита и рисоварка отдраены, даже, кажется, политы цветы. Ох, вот это хорошо, мама за цветы бы убила. Но самого Гун Цзюня в кухне не было. Его пение раздавалось теперь из спальни, и ему вторил мурлычущий пылесос. Чжэхань, уже почти готовый принять свою судьбу, зашел внутрь, со скептическим видом прислонился к стене. Взгляд его упал на ворох белья на уже застеленной кровати. – Это в стиралку. Ждал, когда ты из душа выйдешь. Не волнуйся, я включу и выключу, и сам все потом развешу. Он танцевал с пылесосом, возможно, той же марки, что когда-то продавал с биллбордов, лавируя между мебелью старательно, но не всегда успешно. – Вот какого хрена, а? – собравшись с силами, начал Чжэхань. – Твоиии шагиии на песке… Время течет сквозь пааальцы… – был ответ, в котором не оказалось ни одной верной ноты. – Я же тебе велел не звонить, не приезжать. – И вееетер доносит через годы эхо твоееей любви… – У тебя один выходной. Один. – Чжэхань подпустил в голос побольше строгости, стараясь, чтобы не разобрал смех. – И на что ты его тратишь? На перелет в Шанхай, чтобы убраться в моей квартире? Я-то выспался, а ты когда собираешься спать? – Эта ночь! – Гун Цзюнь храбро штурмовал очень высокую ноту, и пылесос аж подскочил. – Кончааается так быстро! Увижу ли я рассвет… – Ты думаешь, ты железный? – не сдавался в своем педагогическом порыве Чжэхань. – Я тоже так думал когда-то. Ну зачем, почему ты приехал, почему? – воскликнул он и тут же замолчал. Гун Цзюнь на миг обернулся на него и блеснул лукавым глазом, после чего вернулся к своему занятию. Потому что мама укатила проведать родню на Новый год. Укатила неделю назад, и тогда в квартире не было ни соринки. Чжэхань остался в Шанхае отдыхать перед следующим проектом, а Гун Цзюнь метался между семьей, съемками, карантинами, но не терял бодрости духа. И вдруг стал настойчиво названивать: «ЧжАн-лАошиИи… К тебе скоро кто-то приедет в гости. Кто бы это мог быть?» Не нужно было вообще говорить ему про мать. – Я у тебя ключи отберу, вот что я сделаю, – заявил наконец Чжэхань. – Как еще с тобой бороться, я не знаю. Гун Цзюнь, счастливо улыбаясь, выключил пылесос и принялся сгребать в охапку белье с кровати. – Не заберешь. – Заберу. – Не заберешь. Это что, собака жевала? Луффи уехал с матерью и не мог за себя постоять. – Заберу. – Никто на свете не мог переупрямить Чжэханя. – Ну попробуй. – Довольный Гун Цзюнь двинулся в сторону ванной, но Чжэхань заступил ему дорогу. – Ты думаешь, я шучу, что ли? Возьму и заберу. Это моя квартира, мои ключи. Они стояли грудь в грудь, и только ком грязных простыней и футболок разделял их, и Чжэхань уже начинал злиться на эту безмятежно-сияющую непоколебимость, как вдруг Гун Цзюнь склонил голову и за долю секунды изменил выражение лица. – Попытайся. Он видел это не впервые, но оно всегда заставало врасплох. «Сычуаньская смена лица», так это называют. Свет сменяется тьмой, простой дружелюбный парень смотрит на тебя взглядом маньяка. И правда, что-то страшное порой мерцало на дне глаз с двойными веками и пушистыми ресницами. Порой страшное, порой неожиданно загадочное, а бывало так – так, как сейчас, – что из этих глаз на тебя обрушивалась непроглядная похоть. …В первый раз это случилось еще на съемках, когда внезапный ливень загнал Чжэханя к нему в трейлер, прямо в костюме и парике, которые непременно нужно было спасти от дождя, в их-то стесненных обстоятельствах. Сперва они пили чай и обсуждали плей-лист Гун Цзюня, ожидая, когда рассеются тучи, но дождь затянулся, его низкий грозный гул за тонкими стенками не утихал. И разговор стал совсем увядать, вместо него повисло странное напряжение, необъяснимое, но столь сильное, что воздух, казалось, уплотнился, наэлектризовался и еще сильнее запах грозой. Озон и тревога. Чжэхань уже давно не отрывал взгляда от окна, не решаясь посмотреть на Гун Цзюня. Неизвестно почему. Или известно?.. Чжэхань отставил чашку. – Я пойду, – прозвучало отрывисто, будто сказал кто-то другой. – Не пойдешь, – произнес незнакомец вместо Гун Цзюня и накрыл его руку своей. Чжэхань резко встал, но чтобы пройти к двери, нужно было миновать этого незнакомца, а тот тоже поднялся – во весь свой рост, во всю свою стать, – заполнив, казалось, все свободное пространство. И они стояли грудь в грудь, и между ними были только слои одежды, и когда Чжэхань поднял глаза, он увидел, что Гун Цзюнь мило улыбается. Как будто это все шутка, обычная их пикировка. Чжэхань вздохнул с невольным облегчением. – Зонт у тебя есть? Мне скучно тут сидеть, пойду лучше парик снимать. – Тогда мне будет скучно. Ты еще недослушал вот эту, мою любимую. – Да сто раз я ее уже слышал. Пусти. Гун Цзюнь улыбался и не двигался с места. – Дай пройти! Что такое сегодня с тобой? – Ага. Что со мной. Это ты скажи, что со мной, Хань-Хань. И вот в этот миг – именно в этот миг, когда он, пожалуй, впервые произносил его имя в такой форме, – улыбка исчезла с его лица, а в глазах отразилось то, что заставило Чжэханя отшатнуться к стене. The rain trapped me here. Значит, не шутка. Гун Цзюнь не шутил, да и сам он тоже. Правда всё. Не казалось. Так и есть. Кто-то скажет: он первый начал. Он сам теребил, дразнил, тормошил этого большого неуклюжего пса, убеждая себя, что так нужно для работы, для создания экранной химии, ха-ха, хотя та возникла впервые еще на первой читке сценария, когда они сошлись друг с другом, как паззл. The rain trapped me here. Тормошил, дразнил. Касался. И порой ловил на себе обиженный взгляд. Который как будто говорил: «Не надо так со мной. Не играй. Это серьезно». А сейчас во взгляде Гун Цзюня было такое, что Чжэхань подумал: «Святые небеса, да он сейчас трахнет меня прямо здесь, стоя, в костюме и парике. Просто возьмет и трахнет. А кто ему помешает? Вот именно, кто?» Гладкая кожа на скулах Гун Цзюня блестела в свете тусклой лампы, а над ними полыхали нефтью его глаза, с похотью столь сильной, что даже похожей на ненависть. И когда это стало невыносимо, снова произошла «сычуаньская смена лица». Теперь перед ним был уже знакомый обиженный щенок, и огонь сменился влажной поволокой слез – брови сложились домиком, совсем по-детски. И Гун Цзюнь упал перед ним на колени, рухнул с размаху, неизвестно как вписавшись в тесноту трейлера, вжав свое большое лицо в нервно подрагивающие мышцы его живота. И Чжэхань откинулся на стену, упершись в нее затылком. И отпустил себя. …Значит, это был первый раз. Потом, на съемках, еще два раза. Точнее, полтора, потому что Чжоу Е в пять утра пришла просить у гэгэ фен, ее сломался. Чжэхань спрятался в туалет и чуть не помер там от истерического смеха. Похоже, она все поняла. Это была на редкость умная девочка. Есть хорошее английское слово… как это? Smart. Как смарт-часы. Первое, что она сделала, вернувшись к себе в трейлер, – отписалась от него в Вейбо. И более ничем, кроме подчеркнутого молчания в его присутствии, не выказывала своих чувств. Вообще-то Чжэханя это коробило гораздо больше, чем он демонстрировал, когда дразнил Гун Цзюня: «Смотри, смотри, А-Сян ревнует. Она каждый день пьет уксус. Я недостоин ее гэгэ». Что характерно, Гун Цзюнь не пытался уверять его в обратном. Вместо этого он мягко говорил: «Успокойся, никто не достоин ее гэгэ». А Чжэхань потом ложился спать и, как дурак, вертелся и думал: «И почему это я недостоин? Что со мной не так? Потому что я би, а не гей?» Меж тем ориентация Гун Цзюня оставалась неизвестной. О своей прошлой личной жизни он не рассказывал вообще ничего. Нем, как могила. Ни фото в сайд-аккаунте Вейбо, только родня, ни какой-нибудь памятной штучки. Прошлое Гун Цзюня – такое же непроницаемое и обманчиво простое, как он сам. Но Чжэхань не сомневался, что женщины у него были. Мужчину, привыкшего целовать только мужчин, легко распознать – по беспощадному языку, по жестко впивающимся в твою задницу пальцам, по грязным словечкам наконец. А Гун Цзюнь забирал его ухо своими большими губами, отчего по всему телу проходил электрический ток и глаза Чжэханя включались, как лампочки, а потом шептал: – Maomao. Wo maomao.* И Чжэхань из мужика превращался в растекающуюся лужицу. А на следующий день вспоминал это, краснел и думал: «Что за пиздец». Эту дверь внутри себя он никогда раньше не открывал. Туда, где ему приятно быть котом, которого покусывает за ухо большой неуклюжий пес, а тот за это бьет его лапкой по носу – но только для того, чтобы не мешал привалиться к его лохматому, мерно дышащему боку и задремать. Как дремлют вповалку животные. Не ставя будильник, не думая, сколько продлится их покой. Может, лишь до пяти утра, пока их не разбудит звонкий голос Чжоу Е: «Гэгэ, ты встал? Гэгэ, ты не голый? Гэгэ, я войду! Я сейчас войду!» А может быть, и вечность. «И все-таки это пиздец». Примерно то же написали ему фанаты под их парным фотосетом, который они сделали в рамках промоушена Шан Хэ Лин. «Ты становишься похож на гея». «Нет, на женщину». «Ты уже прямо лаопо, как есть лаопо». «Постригись». «Станем парнем обратно». Чжэхань читал это и наливался яростью, удивившей даже его самого. – Никто не может указывать мне, что делать! – бесился он, отшвыривая телефон. – Не может, не может, – привычно успокаивал его Сяо Юй. – Я в курсе. Но пост пока лучше убрать. – Убери, блядь. И весь аккаунт заодно убери. На хер мне Вейбо? – Он притопнул ногой, и Сяо Юй убрал от него подальше какой-то хрупкий предмет. – Прекрасно я проживу без Вейбо, а они – без меня. – Прекрасно, прекрасно, – кивал Сяо Юй, пряча заодно и ноутбук. Вообще-то они собирались на нем подбить кое-какую бухгалтерию в выпавший свободный вечерок, но Чжэхань был так зол, что уже не хотел думать о ней. И Сяо Юй знал, что он уже не хочет. А так же знал, в чем он нуждается. Их взгляды встретились, и после короткой многозначительной паузы Сяо Юй произнес: – Ладно, иди. Он указал даже не кивком, а едва заметным движением зрачков в ту сторону, где стоял трейлер Гун Цзюня. Они это не обсуждали, но Сяо Юй был не глупее Чжоу Е. И только перед самым концом съемок, когда они уже потихоньку складывали вещи, Сяо Юй вдруг ни с того ни с сего спросил: – Ну, и что ты думаешь делать дальше? Чжэхань в этот момент держал в руке один из бесчисленных непарных носков. – Да что-что, выброшу, конечно. – Я не про носок, – с неожиданным упреком произнес Сяо Юй. Он и правда смотрел укоризненно, надо же. Совсем как порой Чжоу Е. И ты туда же? Да что с вами? Что со мной не так? – Дальше будет жизнь, – попытался рассмеяться Чжэхань, но получилось как-то натянуто. – Она все и решит. Упрека в глазах Сяо Юя не убавилось, скорее наоборот. – Окей, я с ним поговорю, – быстро произнес Чжэхань и с излишним пафосом воскликнул: – Да сколько же у меня, мать его, носков! – Как будто ты и правда хочешь это знать, – буркнул Сяо Юй и склонился над чемоданом, демонстрируя широкую мощную спину, явно выражающую осуждение. За что, о небо, за что? Потом, в последний день съемок, Чжэхань опасливо косился на Гун Цзюня: может, тоже рожи корчить станет ему? Но нет, тот был, как всегда, весел, улыбчив, даже больше обычного: вся команда пребывала в экстатическом возбуждении от того, что они все-таки закончили, все-таки смогли. Большой веселый пес. Скачет и прыгает. Как обычно, дарили цветы – от продюсеров, от фанов, – некоторые собирались пойти попить винца. Но не Чжэхань – ему пора было в дорогу. На прощание он двумя руками потряс обе руки режиссера, низко поклонился Ма Тао, да не один раз, – а она смеялась и толкала его в плечо: «Перестань, перестань! Это я должна кланяться тебе». «Wo bu pei!»**, – воскликнул он басом, и все покатились от смеха. Еще смеясь, он повернулся, ища глазами Гун Цзюня, – и внезапно буквально наткнулся на его взгляд. Нанизался. Нет, то была не «сычуаньская смена лица». Губы его улыбались, так что лицо вот-вот треснет, но под всем этим скулил маленький глупый щенок. Так громко, что казалось, люди вокруг это слышат. Чжэхань даже огляделся – но нет, все продолжали обниматься и друг друга поздравлять. И наконец стали ясны и отписка, и осуждающая спина – как же люди любят все усложнять! Воображают бог знает что на ровном месте. «Мир прекрасен, лишь глупцы сами создают себе проблемы». Воистину так. К счастью, эта проблема решалась быстро и просто. – Лао Вэнь, дружище. – Чжэхань положил ему руку на плечо. – Идем ко мне в трейлер, хочу отдать тебе кое-что. – Ага. – Не переставая улыбаться, Гун Цзюнь отвел глаза, будто бы не пряча их, а окидывая взглядом веселящуюся компанию, занятую в основном парными и тройными сэлфи во всех комбинациях. – Я тоже хочу тебе кое-что… сказать. Вот последнее слово было мертвым. Все остальные – обычными: медленными, вескими, звучными, с переливами тонов и эмоций. А последнее – как камень. Как ухнувший с утеса человек. Они зашли – Сяо Юй возился, вытаскивая чемоданы, но, завидев их, немедленно потерялся. Однако сумку он не должен был забирать. Куда же он дел сумку? – Сейчас, подожди. Где она, где она… Гун Цзюнь плюхнулся на скамью, как будто его ноги не держали. – Я хотел тебе сказать… – Он шумно проглотил конец фразы. – В общем, если… – Ага, вот она! – Сумка обнаружилась, конечно, в самом неожиданном месте, на антресолях, вот так запросто могли бы ее забыть. Балбес Сяо Юй! – …если ты хочешь, чтобы мы… чтобы я тебе никогда больше не звонил… Ну, по личным… Вопросам. Но сумку-то найти полдела, она же напихана всяким барахлом до самых краев. Чжэхань безжалостно вытряхнул половину, чтобы хотя бы иметь возможность шарить в ней рукой. – Короче. – Это уже прозвучало четко. – Если ты думаешь, что между нами все, то нет проблем. Но если… – и он опять стал запинаться, – если вдруг нет, если… Нашел! – Заладил: «если, если», – сказал Чжэхань, выпрямляясь. Подошел, взял за руку и вложил в нее с таким трудом обнаруженную связку ключей. – Это от моей квартиры в Шанхае. Ты можешь прийти туда в любой день. Когда захочешь. В любой момент. Гун Цзюнь несколько секунд смотрел на него, переваривая услышанное. Отдернул руку с ключами, резко отвернулся, пряча лицо. Даже если бы оно не отражалось в оконном стекле, Чжэхань видел бы его мысленным взором так же четко. Эти ходящие желваки, закушенную губу. Он прижал большую собачью голову к своему животу, зарылся пальцами в волосы. – Смешной ты. Gougou, – произнес он. Впервые вслух. И добавил, хотя не без затыка: – Wo gougou***. Конечно, я с тобой. Вот так ключи оказались у Гун Цзюня, и не сказать, чтобы Чжэхань об этом с тех пор не жалел. Во-первых, мама. «У тебя такой чудесный друг! – Она деликатно притворялась, что считает их просто друзьями. – А как он готовит! Вот бы и тебя научил готовить, и я бы со спокойной душой могла уезжать в командировки. И главное, потом посуду моет за собой. А вот ты…» Дальше шел бесконечный список его прегрешений, в сравнении с исключительными добродетелями Гун Цзюня, так что Чжэхань взрывался: «В конце-то концов, чья ты мать?» Во-вторых, секс. Слишком много, но слишком редко. В Шанхае их пускал к себе Сяо Юй и шел ночевать к своей невесте. Он торчал у нее, пока она его не выгоняла, и все равно приходил слишком рано. Каждый раз. Человек не должен терять столько спермы. Даосы утверждали, что это вредно. Даже если ты потом чужую проглотил. Терять, значит, а потом неделями ходить в ожидании следующего раза, возбуждаясь даже от того, что в машине играет та песня, которая звучала, когда он в тебя кончал. Один раз Чжэхань пришел в госконтору заполнять документы, а у девушки-клерка оказался сильный сычуаньский акцент. А на нем – обтягивающие брюки. Было неловко. В общем, как-то он оттуда ушел. Когда Гун Цзюнь отдавался, он весь дрожал, весь блестел от пота, пустые глаза смотрели куда-то внутрь себя, будто в жерло вулкана, и он никогда не стонал. Не издавал ни звука, лишь скрипел зубами, и только иногда, когда эта лава, кипевшая внутри него, подступала к горлу, оттуда вырывался низкий сдавленный звук. Который обычно заставлял Чжэханя немедленно кончить. С этого чаще всего начинали, а потом шла игра в лаогуна и лаопо. Чжэхань сперва притворялся, что слышать об этом не хочет, но это на самом деле входило в ритуал. Что Гун Цзюнь говорил ему в такие минуты, как величал – Чжэхань потом старался не вспоминать. А когда вспоминал, у него глаза на лоб лезли. Как же много он о себе не знал. …Вот примерно поэтому, когда, стоя в своей квартире на исходе новогодних каникул, Чжан Чжэхань увидел «сычуаньскую смену лица», он лишь вздохнул, на миг прикрыл глаза, покачав головой: «Это стихия». Развязал пояс банного халата и позволил ему упасть. Потом они завтракали, болтая о работе. Скоро должен был начаться показ Шан Хэ Лин. Их дорамы. Их, можно сказать, общего ребенка. И, как все будущие родители, они гадали о его судьбе. Перебрали все варианты, потом еще раз перебрали. На самом деле им просто нравилось об этом говорить. В конце концов Чжэхань подытожил: – Что ж… Хуже нам точно не будет. – Это да, – кивнул Гун Цзюнь, подбирая из миски последний соус. – Справимся как-нибудь и с худом, и с добром. ___________________ * Wo maomao – мой кот/кошка. ** Wo bu pei – я недостоин. Отсылка к Ni bu pei (ты недостоин), мемной реплике из дорамы. *** Wo gougou – моя собака/пес.