Не звони

Чжэхань мчался по коридору, а за ним летела стилистка, тыча в него кисточкой и все время промахиваясь. Чжэхань опоздал. Чжэхань был растерян и зол. Из студии стрима ему уже махали рукой, коридор заливали горячие лучи солнца, только что закончился показ Шан Хэ Лин, и к этому времени мир окончательно сошел с ума. Нет, конечно, в хорошем смысле. Но когда такое происходит с тобой, ты живешь, словно во сне. Чжэхань еще долго тянул с расширением своей команды: вот хоть убей, не хотелось брать чужих людей. Он привык, что рядом «братья». Но Сяо Юй так упахался, что привел племянника и почти насильно запихнул его в штат. Упирался-то не племянник, упирался Чжэхань, и после этого маленького поражения продолжал в том же духе. В результате его график превратился в череду логистических катастроф. Такую, как сегодня, а виноват был Гун Цзюнь. Тому тоже приходилось несладко, но к нему чуть ли не целиком перешла вся студия Чжу Илуна, уволенная недавно по той причине, что знаменитый актер собрался постепенно сходить с радаров. Так освободился уже сработавшийся коллектив первоклассных специалистов, и Гун Цзюнь у них как сыр в масле катался. Ну почти. И вот, когда этот баловень судьбы был на днях в Шанхае, он не зашел и даже не позвонил. «Не успел». При том, что они уже три недели не виделись. Окей, ладно. Теперь приходилось скрываться от дайпай. За едой в супермаркет так просто не зайдешь, а какой Гун Цзюнь без еды? Не важно, Чжэхань вскоре все равно летел в Пекин, где у них намечался совместный стрим, последний или предпоследний в рамках промо. Они собирались пересечься накануне. Волшебникам Чжу Илуна наверняка по силам выкроить для своего нового подопечного пару свободных часов, если уж Сусу и Сяо Юй с этим неплохо справились. Итак, Чжэхань прилетел в Пекин пораньше, и что же вы думаете: он трубку не взял! Он просто исчез. Ранее Гун Цзюнь обещал, что сам организует место, а в итоге Чжэхань два с половиной часа провел в кабинете одного сильно переоцененного ресторана, ковыряя пресную европейскую кухню и беспрерывно матерясь. Компанию ему составлял железный Сяо Юй, Сусу дрых в машине. А затем они попали в пробку, и вот результат. Ну ничего, после стрима Гун Цзюнь, к этому времени уже потрясший всю страну своим кавером на Wuhu, получит от него по первое число. Так не поступают с… кем? С друзьями? Да ни с кем так не поступают. А вот и он. И едва Чжэхань увидел его, эти глаза – два черных стекла, – на него внезапно упало понимание. Очень не вовремя, надо сказать. Он замешкался, и стафф, как слепого, за обе руки, провел его к диванчику и запихнул в угол. Справа от ведущей. Слева от нее сидел Гун Цзюнь. Чжэхань вдыхал запах ее духов, лимонный, весенний, держался за этот запах, как за леску, которая должна была выдернуть его из водоворота собственных чувств. Запах желтый, яркий, как свет софитов; работаем, камера, мотор. Впрочем, тут не съемочная площадка. Нет сценарных реплик, которые ты должен повторять. По правде говоря, они-то были, с рекламой товара, но взяли, суки, и напрочь вылетели из головы. Зато Гун Цзюнь трещал не умолкая. Говорил за себя и за него. Все, как на съемках, – он учил и свои, и чужие роли, подсказывал реплики, если кто забывал. И сейчас он обстоятельно, с чувством рассказывал, какую нежную текстуру имеет этот крем. Какой у него рН и куда его вообще мазать. В продажах он был действительно хорош. Мог бы сделать карьеру интернет-селлера. Если бы не выбрал другую. Точнее, если бы карьера не выбрала его, вынудив оставить все прочее за бортом. К тому времени, как перешли к дурацким детским игрушкам, – которые Чжэхань обожал, – и заставили их соревноваться, он настолько пришел в себя, что уделал Гун Цзюня в пяти раундах из пяти. Запах лимона, запах азарта. Ты справишься? Я справлюсь. Но только пусть попробует после стрима от меня удрать. Под конец даже стало смешно – его, Чжан Чжэханя, тридцати лет от роду, бросает мужик. Тем способом, каким обычно избавляются от любовниц, когда не считают их достойными разговора с глазу на глаз. Грудь в грудь. Когда между вами лишь одежда... Стоп, к чертям эти мысли. И в ту же секунду робкий голос в голове пискнул: а как же секс? Да, конечно, так часто говорят: «Это был лучший секс в моей жизни», а потом оказывается, что далеко не лучший, что жизнь еще многое может тебе предложить. Но надо смотреть правде в глаза: это был лучший секс в его жизни. Точка. И начать с чистого листа. За время стрима он успел посмеяться, продать какое-то немыслимое количество нежно-текстурных кремов, рассказать анекдот про рыбу с большим ртом, которым еще в школе доводил до белого каления Сяо Юя, – и довести им до истерики уже Гун Цзюня, снова запустив до небес цифры продаж. Гун Цзюнь хохотал, буквально сползая с дивана, так уморительно, как умел только он, но Чжэхань даже из своего угла видел, что глаза у него при этом стеклянные. Черный матовый обсидиан. Ничего не пропускают внутрь, ни лучика лимонно-желтого света. К чести Гун Цзюня, он и не думал никуда убегать. Возле студии притаилась вип-курилка, где звезды могли вдали от фотокамер и глаз любопытных получить свою дозу никотина, туда не пускали никого, кроме гостей. Чжэхань, хоть и не курил, знал про нее, потому что уже бывал тут на стриме, а Гун Цзюнь не бывал. Но, откланявшись ведущим и стаффу, они оба синхронно направились в ее сторону. Им даже не понадобились взгляды и кивки. Их химия на экране, о которой было так много восторженных отзывов. Их химия в постели, о которой мог бы много и восторженно отзываться сам Чжэхань. Их химия, когда они, еще не будучи знаменитыми, прогуливались в парке и даже без кивков и взглядов на перекрестке аллей одинаково выбирали, куда повернуть. Такое не пропьешь, знаете ли. Оказавшись внутри, Чжэхань впервые пожалел, что не курит. Пара затяжек, возможно, бы помогла. Потому что, как выяснилось, легким это не будет. Просто стоять рядом и сознавать, что они – уже всё, навсегда. Они больше не maomao и gougou. Не, черт бы драл, лаогун и лаопо. Не самые близкие друг другу люди. И между ними – черное стекло. – Во-первых, я должен извиниться, – начал Гун Цзюнь тем же хорошо поставленным голосом, как и на стриме. Как будто реплики свои вызубрил давно. «Зачем ты объясняешься? – хотелось сказать Чжэханю. – К чему мне это слушать? Давай просто пожмем друг другу руки, обнимемся напоследок, в конце концов». А Гун Цзюнь, лощеный, в серебристо-черном пиджаке от своего нового бренда, обстоятельно и артикулированно рассказывал о том, что встречу-то планировал, но она сорвалась потому, что ответственный за безопасность в его студии заявил о невозможности ее обеспечить с приемлемым риском – в Пекине, средь бела дня. Это сейчас для них нереально. И тон его был так официален, будто они были политиками, собравшимися на переговоры, а спецслужбы заподозрили готовящийся теракт. Чжэханя так рассмешил этот пафос, что он не выдержал и стал спорить: – Да ладно тебе, ну что бы произошло? Засекли бы нас дайпай, покормили бы паблики. Они всегда себе еду найдут. Я ничего не боюсь. Что-то мелькнуло в глазах у Гун Цзюня, и Чжэхань впервые не смог это распознать. Тревога? Страх? За него что ли, за CRAZY Хань-Ханя? Через секунду он об этом забыл, потому что Гун Цзюнь продолжал: – Сейчас это и правда было бы не так страшно, пока у нас коммерческий пейринг; люди просто примут за «сахар» и промотают, это так. Но показ закончился. Промо вот-вот тоже. А значит, возникает другой вопрос. Стоит ли в этих обстоятельствах… И снова ебаный пафос. «О небеса, да он же без пяти минут Чжу Илун!» Это было невыносимо. Чжэхань понимал, что он так защищается от собственных чувств, когда его фирменный позитив не очень уместен, но терпеть это было выше человеческих сил. – Перестань. – Он перебил его тычком в плечо. – Хватит. Я уже все понял. Я согласен с тобой. Это, конечно, был лишь вопрос времени, насколько Гун Цзюня хватит, но именно в этот момент произошла – нет, не «сычуаньская смена лица». Просто матовое стекло исчезло, и наружу показался щеночек, которого оставляют одного, такого беспомощного, которого бросают, бросают, – несмотря на то, что бросал он сам. И было кристально ясно, что этому щеночку прямо сейчас, прямо в серебристом костюме, хочется бахнуться на колени и уткнуться своей maomao в живот. Это, пожалуй, было бы чересчур, поэтому Чжэхань усадил его на подоконник и позволил положить голову себе на грудь. Непонятно было, как его обнимать в этой хрустяще-шуршащей ткани, как гладить липкие от геля волосы. Как его утешить? Что ему вообще сказать? – Я понимаю. Ты хочешь меня защитить. Ты за меня боишься. И ты боишься за других людей, которые зависят от тебя. – Хань-Хань. – Он поднял на него глаза с расплывшимся макияжем, который отчего-то делал его настолько красивым, что просто захватывало дух. – Пожалуйста, перестань быть таким беспечным. И упрямым. – Ладно, – кивнул Чжэхань. – Я обещаю тебе. Он сказал это совершенно машинально, как люди, которым говорят: «Будь осторожнее в пути», а они отвечают: «Ага» – и потом врезаются в столб. Но Гун Цзюню ничего больше не оставалось, кроме этого обещания. Ах нет, все же оставалось еще кое-что. Прямо из внутреннего кармана этого своего невозможного пиджака (несмотря на драматизм ситуации, Чжэхань сделал себе мысленную отметку от этого бренда даже запонок не брать) – он достал знакомую связку ключей. И протянул Чжэханю. И выглядел при этом, как Ченлин, вынимающий кристальную броню из собственного пуза. Чжэхань смотрел на них какое-то время, а потом сложил его кулак обратно и аккуратно сжал его, с ключами внутри. – Нет. Вот этого не нужно. Пусть у тебя останутся как память. А знаешь о чем? О том, что двери моего дома всегда открыты для тебя. Что бы ни случилось, как бы жизнь не повернулась, помни, что я рядом и всегда буду заботиться о тебе. Я не так легко впускаю людей в свою жизнь, но обратно уже не выпускаю. Мы не можем быть любовниками, но никто не запретил нам быть zhiji*. Чжэхань говорил, понимая, что тоже звучит слишком высокопарно, как киногерой, но что-то ведь нужно прокладывать между внешним миром и болью, которая все наползала, как туман в глазах. Не хватало только в обморок грохнуться. В ресторане он не ел, а бесился. Обещаешь другим поддержку, а сам едва стоишь на ногах. Прощание лучше не затягивать. Он отстранился и в последний раз полюбовался на то, как красив его Лао Гун. Как же все это произошло, как же так случилось, что они оказались настолько близки? Он и сам не успел понять, а теперь уже и конец. – Ну что ж, бывай. – Иди первым, я еще посижу, – сказал Гун Цзюнь. – Твои тебя там не хватятся? – Нет. Они знают, что делать. Незаметно для него самого прорвались властные нотки. А когда-то у него была одна-единственная ассистентка, которая не умела толком чай заварить. И на пороге Чжэхань оглянулся, чтобы увидеть человека, сидящего на подоконнике, склонившего набок голову, в серебристой ткани, со скрещенными длинными ногами, упирающимися в пол. Как картина. Вспышка в сознании, которая отпечатается навсегда. _________________ Zhiji – соулмейт, родственная душа.