Настоящая история

      – Что это с ним? – спрашивает мальчик у своих друзей, показывая пальцем на другого мальчика, который сидел на подоконнике и глядел в сторону леса.       – С новеньким? Он же странный, забей, – отвечают друзья, а мальчик отворачивается от другого мальчика.       Мальчика звали Гэвин. А другого мальчика – Ричард. Его имя мало кто знал. Для всех он был просто странным новеньким. Ричард не каждый день вот так сидел на подоконнике, глядел в сторону леса и тихо плакал. Но даже эта новая странность ни у кого, кроме Гэвина, не вызвала вопросов или опасений. Учителя средней школы спокойно проходили мимо тринадцатилетнего мальчика, который плакал у всех на глазах. Ученики отказывались смотреть в его сторону, потому что давно "забили" на него, назвав странным. Оно и к лучшему. Ричард вовсе не хотел привлекать к себе внимание. Все были в курсе о том, что этот почти безымянный новенький, переведённый в школу для одарённых ребят только в этом году, не любил внимания к себе. Он держался в стороне, не участвовал в общих школьных активностях и не состоял ни в одной компании. Что говорить о кружках или секциях? Ричард был сам себе на уме. За три месяца обучения он не проявил себя в гуманитарном классе. Его оценки были не так далеки от высоких, но что-то как будто мешало ему стараться в полную силу. Учителя полагали, что это всё, на что он способен. Они явно ожидали от переведённого ученика большего. У них успело сложиться не самое хорошее мнение о Ричарде, на что ему, в общем-то, было всё равно. Он никогда не стремился к тому, чтобы показать себя таким, каким он не является.       В то же время Гэвин был куда проще. Ему всего одиннадцать, у него на уме только видеоигры, комиксы про супергероев и игры с друзьями в школе и на улице. Даже сейчас, отвернувшись от новенького, Гэвин устремляет взгляд в портативную игровую консоль своего лучшего друга Коула и смотрит за тем, как друг пытается побить рекорд, поставленный Гэвином. Его детство никто не побоялся бы назвать беззаботным, несмотря на то, что мама воспитывала его в одиночку. У Гэвина было всё, что ему нужно в этом возрасте, и он не знал о проблемах матери с деньгами и о том, что его отец пропал не в экспедиции на Антарктиде. Он был активным, жизнерадостным ребёнком, который с удовольствием болел, чтобы не ходить в школу, и по утрам смотрел мультик про пришельцев, уплетая хлопья с молоком. Ничто не смогло бы нарушить его детства, даже возмущающийся учитель истории, который не понимает, что мозг Гэвина заточен под решение уравнений и задач по формулам, а не под заучивание никому не нужных дат и имён правителей. К чему ребёнку слушать о военных событиях прошлых лет, когда он не помнит, о каком веке учитель ведёт речь? Ещё совсем недавно Гэвин в семь лет падал с четырёхколёсного велосипеда, и уже в одиннадцать он сам учится кататься на скейте, что говорит о его смелости, решительности и самостоятельности. И, конечно, за это он тоже считался крутым среди друзей, хоть у него и не было дорогой приставки, а комиксы он читал дома у того же Коула.       Между Гэвином и Ричардом не было ничего общего: они учились в классах разных профилей и возрастных категорий, не ходили на общие кружки, в разное время ходили в столовую, жили не по-соседству, не имели общих друзей, знакомых или родственников. Их ничего не связывало, кроме одного человека. Гэвину, застрявшему в кругу своих крутейших друзей, было дико и на самом деле странно видеть настолько отречённого ребёнка, который всегда был один. И он не раз болтал с Тиной, своей соседкой по шкафчику и одноклассницей Ричарда, которая часто говорит, что Ричард иногда разговаривает сам с собой, делая вид, что никого вокруг нет, говорит, что он очень тихий, но в то же время не застенчивый парень.       – Он не странный, он просто одинокий, – в свои тринадцать лет Тина могла понять, что такое одиночество, как минимум потому, что уже из школьной программы по профильной литературе прочла несколько произведений, главной темой которых было одиночество. Но Гэвину, совсем ещё ребёнку, это слово было непонятно. Разве его мать одинока, если у неё есть Гэвин? Разве Ричард одинокий, если у него есть семья? Гэвин был слишком юным, чтобы вообразить, что человеку может быть одиноко, скучно или хотя бы плохо. Гэвина всегда окружали друзья, он даже на уроках истории находил, чем занять себя, он всегда мог поднять себе настроение. Он не понимал.       В этот день каждую перемену Ричарда можно было найти всё на том же подоконнике. Слёзы на щеках обсыхали, но следы оставались. Неизменным оставались его грусть и скорбь, с которой он вглядывался в чуть прикрытые снегом деревья. Первый снег пошёл только вчера, а сегодня он успел подтаять.       – Что с тобой? – спрашивает Гэвин, когда подходит к Ричарду незаметно от своих друзей, которые явно захотели бы отговорить его общаться со странным новеньким.       – Сегодня мой день рождения, – отвечает Ричард после того, как медленно оборачивается к незнакомому ребёнку. Он говорит нехотя. Слова давались ему с большим трудом. Создавалось впечатление, что он не открывал рта на протяжении нескольких дней и разучился разговаривать чётко и быстро, хотя он явно мог.       – И что? – глаза мальчишки загорелись детским любопытством. Он запрыгнул на скрипучий подоконник с другого края, приняв почти то же положение, что и его собеседник. Одна нога свисала вниз, а вторая была согнута, подошва стояла на подоконнике, а колено обнимали обе руки, сомкнутые в замок. Гэвин повернулся лицом к окну в попытках выискать взглядом то, что Ричард прежде так упорно разглядывал там. Лес как лес. Ничего особенного. Ко второму году обучения в средней школе Гэвин успел привыкнуть к этому виду. – Разве в день рождения грустят? – не найдя ничего интересного, мальчик стал смотреть на Ричарда, впервые замечая, что тот одет куда опрятнее и приличнее, чем Гэвин. Но его это нисколько не задело: он привык.       – Грустят, – Ричард даже выражения лица не сменил. Только вздохнул от досады. Теперь ему придётся отвечать на вопросы, которые он предпочёл бы не слышать.       – Неправда. Нельзя грустить в такой день! И вообще грустить нельзя, – Гэвин даже нахмурился от того, как ему не понравился ответ Ричарда. А тому, кажется, только и хотелось, чтобы Гэвин разозлился и ушёл к своим друзьям, которые не портят ему настроение. Они не были знакомы, но Ричард был хорошим наблюдателем и не мог не обращать внимания на громкие компании друзей в коридоре школы.       – Может и нельзя. Но мне грустно, – он сильнее прижал колено руками к груди, отвернулся от надоевшего Гэвина и стал смотреть на лес, как и прежде.       – Почему грустно? – Гэвин спрашивает, но сам не понимает, что такое "грустно". – Тебе не подарили подарки? Или ты под домашним арестом, наказан и не можешь позвать на праздник друзей? Или у тебя аллергия на торт, и ты не сможешь его съесть? – каким же ребёнком он всё-таки был.       – Нет! – Ричард отвечает резко, потому что с него довольно домыслов. – Нет, – внезапно ему пришла мысль о том, что отталкивать от себя Гэвина он бы не хотел. Этот мальчишка излучал солнечный свет, которого в этот пасмурный день не хватало. – Мне грустно, потому что... – Ричард не успевает договорить. Звонок на последний урок прерывает его мысль.       – Встретимся после уроков, именинник! – уже на бегу обещает Гэвин, торопясь на свою любимую математику и махая странному новенькому рукой. Ричард не успел ничего сказать или хотя бы договорить, как мальчишка уже исчез. Ему оставалось только усмехнуться наивности этого малого и спокойно, без спешки пройти на занятие.