Хорошая шутка

      Когда Уоллер сказала полковнику, командиром какого отряда он назначен, Флэг с явным усилием подавил смешок.       Нет, серьёзно? Куча бандитов в одном месте, собранные для спасения мира? Оборжаться.       Только вот у Аманды с чувством юмора всегда было плохо. И с шутками, соответственно, тоже.       Со временем вся собственная жизнь Рику Флэгу начала напоминать долгую неудачную шутку. Все больше кочек, провалов, шрамов — все меньше смешных деталей, а шутка все длится и длится.        И стоило ему найти хоть что-то — или кого-то — стоящего, чтобы прожить в этом анекдоте чуточку дольше, как все ломалось. Как по щелчку.       Пока наконец эта затянувшаяся неудачная шутка не прекратилась. Ее прервали. Без жалости, рывком, решительно.       Рик точно помнит, с каким смаком осколок вонзился в сердце, с хрустом и скрипом проломив грудную клетку.       Долгие секунд десять он точно видел свет. Принял было его за пресловутый туннель, — откуда среди руин башни взяться такому свету? — а после краем уха уловил, как лопасти с приглушенным шумом молотят воздух.       Фары. Вертолетные, мать его, фары. И он, кажется, все еще жив.       Теперь точно похоже на дерьмовый анекдот.

***

      Красное мельтешит перед едва открывающимися глазами, но взгляд не желает фокусироваться. Флэг только и может, что беспомощно приподнять свинцовую руку, сразу же роняя ее обратно вниз, на что-то мягкое. В голове шумит, так что чужие голоса доносятся неясными, едва булькающими.       Вода. Остров. У них же там огромный Патрик грозился разворошить город.       Диск. Уоллер. После такого точно не живут.       Рика хватает на то, чтобы приподнять голову. Грудина отдает болью и жжением, перед глазами все плывет, и голос не поддается, но чья-то белая рука касается горящего лба. Гладит нежно — Флэг себя окорачивает, откуда вообще слово всплыло? — и поправляет встрепанные пряди.       Красное пятном вырастает слева, вздыхает как-то тяжело, после щебечет так быстро и тихо, что Флэг морщится и едва заметно качает головой — ни слова не понял. Щебет смолкает, и матрас слегка прогинается — красное садится рядом, берет его руку в свою.       Рука фарфорово белая, как у кукольных фигурок бывает или скульптур из изящного мрамора, — он такое только в музее видел, а когда вообще последний раз был там? черт знает, но зарекается, что, если выкарабкается, приличия ради надо сгонять — вместе с ней, обязательно с ней, — но такая контрастно теплая, стоит коснуться его ладони, что неосознанно прошибает.       Рик хрипит, пытается выдавить из себя что-то из шаблонных вопросов, но выходит хреново, и ладонь его разом пустеет. Губы стеклом холодит стакан, слышит снова через вату ласковый щебет, — пей, полковник, надо пить, — и послушно голову наклоняет так, чтобы можно было глотнуть.       Вода наждачкой проходится по глотке. Флэг заходится кашлем, и белая рука снова попадает в поле зрения: прохладная ладонь ложится на щеку, гладит успокаивающе, после чего сразу исчезает, будто привиделась.       На секунду Рику становится ощутимо страшно — так, что в груди болезненно колет и режет, — от того, что все это ему в предсмертной агонии мерещится, но вдруг чувствует, как тяжелеет левое плечо.       От ее волос пахнет пылью, кровью и рыбой. Ощущения примерзкие, но лучше так — зато точно знает, что здесь, что не один среди руин.       И что она сама жива.

***

      Когда Флэг снова открывает глаза, комната пуста. Комнатой ее вообще назвать тяжело: больше на палатку похоже. Очень похожа на одну из тех, что была в лагере повстанцев.       Когда мысль достигает пика, дает себя осознать наконец, светлая голова в полумраке заглядывает, протиснувшись между пологами входа.       — Полковник! — слышит он радостный щебет, после чего Квинн, нервно обернувшись в сторону лагеря, понижает голос до полушепота. — Третьи сутки валяешься, ни бе, ни ме. Мы уж думали, все, не успели. Как ты тут, солдатик?       Напрягшийся было мужчина выдыхает успокоенно. Туго перебинтованную грудную клетку тянет, но в него, кажется, влили столько обезболивающих, что кроме зуда в районе разреза Флэг ничего не чувствует.       Харли заходит в палатку, задергивает ткани за собой, и ему хватает пару мгновений, чтобы понять, что во внешнем виде арлекинши его удивляет.       — Ты что, у местных одежду отжала? — Рик сипит, и язык ворочается без удовольствия, но слова идут, и он хоть этому рад. Девушка удивленно оглядывает себя: неброские брюки, темно-зеленая рубашка без цветов или блесток, от макияжа почти ни следа — Квинн выглядит такой… обычной?       Мужчина одергивает себя, заставляет взгляд перевести с распущенных светлых волос, красивыми волнами уложенными на одно плечо.       — Прости уж, что не при параде, — передразнивает Харли, после подходя к постели больного, старательно наступая как можно тише, чтобы после усесться на самом краю. Фонарь в другом конце палатки отбрасывает тусклый оранжевый свет, но и его хватает, чтобы Флэгу в который раз пришлось задуматься о том, что жизнь его похожа на очень неудачный анекдот.       Ну, либо он сам на стрессе окончательно поехал головой, если, глядя на опасную психопатку Харли Квинн в полуметре от себя, думает о том, как хорошо было бы ее покрепче обнять сейчас.       Хотя… кому он, собственно, врет?       — От звезды-переростка хрен отстираешься. Мне так нравилось мое платье! Помнишь, красное такое? Чтобы здоровяка завалить, пришлось искупаться у него в глазу… ой, столько произошло, пока ты в отключке был, Ричи, ты бы знал!       Девушка улыбается широко, как и всегда, но звучит невероятно тихо и замолкает сразу же. Опирается на одну руку, подаваясь к Рику ближе, но в глазах смеха нет — только странное, непривычное беспокойство, от которого почему-то в груди разом становится тепло и спокойно.       Конечно, он врет себе. После разрыва с Джун он только и делал, что врал себе.       Нет, не так.       После той операции с безумной арлекиншей Флэг только и делал, что врал себе. День за днем.       — Тебе шло то платье, — уголки губ все-таки растягиваются в улыбке, пускай и усталой. Харли замирает, вскинув брови удивленно, — так голубые глаза кажутся еще больше — и почему-то не отшатывается, стоит Флэгу протянуть к ней руку.       Оранжевые тени скользят по белой коже, и полковнику обязательно нужно их коснуться. Вот прямо сейчас, пока золотые искры светятся у нее во взгляде.       — Ты так считаешь?       — Да. Да, считаю.       Харли улыбается. Мягче, не так широко, но главное — искренне и расслабленно, без цирковой маски преступных трудовых будней.       Хочется сказать что-то еще, и плевать на головную боль, но главное — дотянуться. Напрячь бы все силы, заставить себя приподняться и хотя бы кончиками пальцев провести по щеке.       Рик Флэг все еще не уверен, что он не ловит жесткий трип после операции или, что еще хуже, не продолжает медленно и мучительно умирать в пыли.       С Джун слов никогда не хватало. Да они и говорили-то не так уж много. Им не о чем было, если так уж взять, кроме, конечно, темы Чародейки.       С Харли нужно говорить. С Харли он хочет говорить, хотя им всегда хватало и молчания для четкого понимания. Ситуации, приказа, друг друга.       Полковник так хочет ляпнуть, что Квинн красивая, до съезда и так уже накренившейся его крыши красивая, но что-то ему подсказывает, что такое девушка уже слышала.       Пауза повисает из-за проклятого платья. Флэг напряженно думает, что, черт возьми, можно сказать такого Квинн, чтобы та улыбнулась снова — искренне, так, как улыбается сейчас, глядя, кажется, на его идиотское в задумчивости лицо.       Харли тянется первой.       Растягивается у него под боком на узкой кровати — матрас жесткий, скрипит нещадно — и укладывает голову на плечо, как тогда, в полусне. Рик задерживает дыхание невольно, после чего приобнимает осторожно рукой, едва касаясь чужой спины.       Девушка вздрагивает коротко, еле заметно, после чего носом утыкается в ключицу.       — Ну и напугал ты меня, полковник, — шепчет Харли неожиданно серьезно, и Флэг невольно прижимает ее к себе крепче. — Не смей так больше делать. Хрен с ними всеми, в гробу я и Уоллер видела, и морские звезды ещё такие. А ты вот так меня бросать не смей. В жопу твое геройство галимое.       Внутри что-то рвется, когда мужчина ощущает, что бинт под чужой щекой неожиданно быстро становится мокрым от слез.       Пальцы зарываются в светлые пряди — они пахнут травами, чем-то еще пряным и терпким, крайне, крайне приятным. Перебирает осторожно.       Если бы не Бладспорт, мужчина сделал бы это раньше.       Губы прижимаются к чужому виску, после чего Рик закрывает глаза и носом расслабленно утыкается в макушку. Харли обнимает его, старается прижаться, но делает это удивительно осторожно, чтобы не давить на поврежденную грудную клетку, и Флэг снова улыбается.       Вот так, в его руках, она кажется… хрупкой.       Как тогда, под окнами ее тюрьмы, из которой Харли прорвалась с боем. Сама, не дожидаясь, что ее спасут — просто потому что была уверена, что всем плевать.       Маленькая, хрупкая, правда как фарфоровая. И чертовски, чертовски смертоносная.       Флэгу не будет жаль, если арлекинша расскажет однажды такую смертоносную шутку, которую он не переживет.       В каком-то смысле, свое он уже отжил.       — И что нам дальше делать? — если говорить шепотом, горло не так саднит. Харли жмет плечами растерянно, после чего поднимает лицо — улыбчивое, как всегда, но на этот раз на ней все-таки маска.       — Ну что ты, полковник. Бладспорт нам всем выторговал еще один шанс.        — Выторговал?       Не будет никакого обнародования. И разрушения прогнившей системы не будет, как не будет и покоя, потому что Уоллер никого в покое не оставит. Они ей пожизненно должны, а Рик теперь, кажется, дважды — от осознания в груди так отчетливо колет, что мужчина морщится, откинув голову.       — Нам пиздец, — заключает он тихо, глядя в усталые голубые глаза из-под век. — Ты это понимаешь?       — А мы всяк не жильцы, Ричи. Был из нашей компании один честный малый — и того чуть не угробили.       Флэг не замечает, когда лицо Харли оказывается так близко. Не понимает, когда рука с волос успевает сместиться на бледную щеку.       Оранжевые тени ложатся на белую кожу золотом, и на секунду мужчине кажется, что даже без помады губы у Квинн кроваво-красные.       Он ее не спасал. А вот она его, кажется, множество раз, и ненавидящий быть должным полковник тянется к ней навстречу, словно кто-то другой толкает под лопатки и заставляет сомкнуть руки вокруг чужих плеч.       Губы у Квинн правда почти что алые — и заметно припухшие, стоит их расцеловать как следует, прикусить пару раз и подставиться под ее собственные зубы.       Его кровь смотрится лучше любой помады.       — Останешься? — шепчет Рик едва слышно, и голова гудит от нехватки кислорода; мужчина тянется следом, но Квинн приподнимается, удерживает его за плечи и только качает светлой головой.       — Отдыхай, полковник, — поцелуй на его щеке невесомый, но полыхает остро, и Флэг не уверен, что его не начинает случаем лихорадить. — И выздоравливай поскорее. Как мы без лидера-то, м?       Рик улыбается, ластится к скользнувшей мельком по горящему лбу ладони и выдыхает смешливо едва слышно:       — Хорошая шутка.