Ромашки

      Нил возвращается от отца, но возвращается другим. Словно кто-то берёт и уносит огромную часть прежнего Нила к себе домой. Внешне Нил всё тот же — рыжие волосы растрёпываются на ветру, контрастируют с красками заката. Так же играет, так же быстро бегает. Отвечает на вопросы без нервозности, с улыбкой. Только их ему не задают. Ведь все руки, от запястья до локтя, исполосованы рваными ранами. Они сами и вопрос, и ответ. Нил растягивает губы в улыбке шире. Чувствует, что тёплая кровь стекает по пальцам и падает на кафель. Раны Нил наносит себе сам. Сидя в ванной, обнимаясь с кухонным ножом. Холод лезвия, тепло ручки, и дрожащие веки. На лице улыбка — нежный цветок, но он ядовит. Нил проводит по коже, та расходится, как тесто. Как вода от толстых пальчиков маленького ребёнка. Медленно, Нил шипит. Кафель жжёт холодом бёдра, лезвие — кровь. Бросает нож на кафель, тот звенит. Вибрирует от падения, позвякивает слишком громко. На холодной, бликующей на свету поверхности, видны тёмные капли. Нил жмётся к стене под судорожные рыдания дверных петель. Прячет локти от крика Эллисон, сжимается. Больше не улыбается, но и не плачет. Боль пробивает до костей, а вместе с ней тепло от знакомых рук. Нил распрямляется, поворачивает голову. Глядит на Эндрю взглядом, как ребёнок на деда Мороза. Чуть приоткрывает рот, смотрит в глаза. Эндрю проглаживает Нила по ладошке. По той уже сбежали несколько капель, Эндрю пачкается в чужой крови. Под ногтями кучкуются мелкие крупицы, а Эндрю всё гладит и гладит. Успокаивает. Нил касается в ответ робко, не отрывая взгляда от лица. Эндрю промывает раны, потом бинтует их в комнате. Нил не видит никого и ничего, кроме Эндрю. Болтает, заливается смехом, поглаживает того по щеке. Нил говорит, и каждое слово пропитано страхом, секундой перед появлением монстра. Эндрю скромно улыбается, не пресекает движения Нила. Тот шипит от перекиси на ране, Эндрю поглаживает испачканные пальцы. Кровь уже не тёплая, не объёмная струйка. Часть рисунка на коже, прочно в неё въевшаяся. Нил сидит на кровати, руки от запястья до локтя забинтованы. Нил называет Эндрю ромашкой, кашель в комнате его прерывает. Тактичная просьба заткнуться и дать поспать. Нил понимает, кивает. Эндрю стирает кровь с пальцев Нила, тот целует его чуть ниже мочки уха. Эндрю вспыхивает, несколько секунд не дышит. Нил шепчет «прости», в самое ухо. Испепеляя кожу тёплым дыханием. Эндрю улыбается одним краем губ, кто-то ворчит «ну вы ещё потрахайтесь здесь». Эндрю отвечает что-то матерное, Нил посмеивается. И таких встреч куча. Они всегда — когда за окном темень и солнце, когда пожухлую листву припорашивает жиденьким снежком. Когда снега много, в сугробах визжат дети. Но Эндрю не бинтует раны Нила, когда снег тает. Теперь Эндрю ненавидит весну, терпеть не может проталины и мокрый асфальт. Потому что это любит Нил, а Нила рядом нет. Никогда не заходит в март и февраль, остаётся в январе. Этот месяц становится своего рода укрытием, затишьем перед бурей. Сегодня всё хорошо, но завтра может всё сломаться. Раны Нила переплетутся с секундами и потянут их с собой, в кровавое месиво и темноту могил. А встреч с Эндрю множество, и каждой Эндрю пытается насладиться по полной. Его любимые на кухне, когда за окном непроглядная темень, а все спят. Нил чаще всего ломает себя ночью. Чтобы никто не прибежал на звук от падающего ножа сразу же. Нил осторожен, в этот раз нож не падает. Он выходит из ванны прямиком на кухню, где уже сидит Эндрю. Включена лампа, открыта аптечка. Нил, переламывающий себя, как старую фотографию, чёрно-белую, с надписью синей ручкой на обратной стороне размашистым почерком. Гнёт себя, разламывает, радуется новым сколам и улыбается так неестественно, так надломлено. Руки превращены в паштет, в глазах непонимание, испуг, и вопросы. Они толпятся, налетают друг на друга своими изогнутыми телами. Нил возвращается живым снаружи, но внутри всё выжжено страхом и болью. Осталось только пепелище — кучка тревоги, которая гонит Нила дальше и дальше. Запечатывает в кафельные стены и холод ножей, в постоянный страх и дрожь. Нил не понимает, разламывается. Нил подходит к Эндрю, со слегка заискивающей улыбочкой. С локтей бежит, открытые края ран наверняка жжёт. Нил подходит к подскочившему Эндрю почти вплотную. Чуть смущается, убирает приторную улыбку с лица. Говорит:       — Да или нет?       — Блять, Нил, — Эндрю аккуратно касается локтевых сгибов, пачкает пальцы. Нил морщится, — Нил, блять, тебе теперь всегда да. Ведь ты и есть «всегда»...       Нил затыкает поцелуем Эндрю раньше, чём тот заканчивает мысль. Нил не любит странные слова про время, ведь не чувствует его. Кусает губы, медленно просовывает язык внутрь. Нил дрожит, робко протягивает руку и касается рёбер Эндрю. Прощупывает их сквозь футболку, пересчитывает. Нил по локти в любви, в иступленной тяге к карим глазам и белобрысому затылку, к лилейному лицу и нежным рукам; к Эндрю. Тот зажмуривает глаза от прикосновений чутких пальцев, перестаёт дышать. И мыслить. Нил жмурится, испускает вздох, похожий на стон. Эндрю подтаивает, холодной снежинкой растекается по ладони. Эндрю проглаживает плечи Нила мокрыми от крови пальцами. Чувствует, как пальцы Нила барабанят по шее. Сам Нил кривится от боли, но целует, зарывается испачканными пальцами в волосы. Красные проблески в белых прядях, мерцают под рассеянным светом. Футболка Эндрю никогда не станет чистой, она вся в пятнах. Новых — объёмных, бурых, и старых — плоских, впитавшихся, отдающих ржавчиной. Эндрю слышит, как у Нила бьётся сердце. Слышит и своё, некогда застывшее от грубых рук дурных людей сердце, бьющее по вискам. Эндрю трепещет перед рыжей макушкой и окровавленными руками, раздваивается между болью от алых капель и желанием целовать искусанные губы. Нил тёплый, даже обжигающий. Оставляет на щеке Эндрю размазанную каплю крови, проходится по его зубам языком. Выдыхает, чуть приоткрывает глаза. Время не сидит в циферблатах часов, время бежит по всюду, сматывается не склеенной киноплёнкой; обматывается вокруг локтей Нила и пачкается кровью. Эндрю намерен наслаждаться этим временем по полной, пока эта плёнка не порвётся. Он целует, целует нежно и аккуратно, впечатывает в себя всего Нила. Впитывает капельки крови в волосах, впитывает раны на локтях. Голубые глаза, улыбки — не поймёшь, искренние или нет. Хочет вбить в память всего Нила, да так хорошо, чтобы пересматривать эти воспоминания вечно. Нил отстраняется. Устаёт, слишком сильно перегревается. Слегка оплавляется от тёплых рук Эндрю, от настойчивых губ и тела рядом. Смотрит на Эндрю, говорит что-то пошлое. Шёпотом, усмехаясь. Эндрю краснеет, прикрывает глаза и жуёт нижнюю губу. Медленно переваривает услышанное, под прикрытыми веками рисует картинку. Любит, когда Нил шепчет пошлости. Берёт Нила за ладони. Отвечает в той же манере, легко целует в веснушки. Оба перепачканы кровью, у Нила от боли немного плывёт в глазах. Эндрю спохватывается, начинает промывать рану. Домашнюю голубую футболку уже не спасти от частых вкраплений крови. Сегодня появляется небольшая рощица красных пятен на плече, одно крупное на боку. Эндрю не знает, появятся ли они завтра, но надеется, что сегодня — это не последнее, когда он сможет поцеловать Нила. Настойчиво, в губы, или легко в висок. Эндрю умеет накладывать повязки, делает это быстро и ловко. Нил рассказывает, как хочет дождаться весны. Ему надоедает зима, холод за окном и перед ним, новогодние шапочки. Нил любит, как пахнет сирень. Рассказывает об этом Эндрю, тот улыбается. Смотрит в окно, на виднеющиеся оттуда звёзды. Мечтательно улыбается, сонно закрывает глаза. Эндрю обнимает, отводит Нила в спальню. Засыпает, в надежде, что проснётся сегодня, а не завтра.       Что завтра Эндрю предпочитает не вспоминать. Ведь всё это уже происходит с ним, происходит не раз. Первый, самый болезненный и слезливый. Тогда в ванной Эндрю глядит больше испуганно, чем мягко. Эндрю прячет ножи, Эндрю может покричать. Встречается с нервной улыбкой Нила, осекается. Просит прощения, закрывает голову руками. Нил целует его в висок. Пальцы с пластырями, с поджившими ссадинами. Гладят Эндрю по макушке, а Нил говорит, что он сам виноват. От пальцев на щеке становится тепло и уютно, Эндрю осторожно обнимает Нила. Обнимает его каждый день, не думает, что он может стать последним. Ловит Нила с ножом везде, где только можно поймать. Опускает лезвие, просит рассказать, зачем Нил это делает. Голос вкрадчивый, дружелюбный. Нил начинает плакать, биться в истерике. Спасают только ленивые поцелуи и поглаживание спины. Эндрю любит касаться Нила. Перебирать рыжие прядки, смотря в синие глаза. Целовать Нила в каждую веснушку, проводить по ним пальцем. У Нила даже уши в веснушках, размытых и бледных. Эндрю любит целовать их, Нил лениво улыбается. Ему тепло, ему хорошо, и Эндрю тоже. Но так не всегда. Часто Нил убегает из дому, без куртки и шапки. В одних тапочках, без носков. Он сдирает с себя повязки, пластыри. Раны открываются, кровь яркими гроздьями ягод падает на снег. Тот блестит в свете уличного фонаря, а рядом стоит Нил. По колено в холодных хрусталиках, глаза блестят в свете фонаря. Нил плачет, упавшие слёзы разъедают снег, рядом капает кровь. Из дома выбегает Эндрю, такой же раздетый, без носков. Забирается в сугроб к Нилу, а тот плачет, утирает слёзы разбитыми пальцами. Хрустит снег под быстрыми шагами, Эндрю обнимает Нила за плечи. Прижимает к себе, крепко. Одна рука поглаживает спину, другая — голову. Обоим холодно, снег сжигает кожу в ледяном огне. У Нила краснеет кожа ниже колен, краснеют пальцы. Он плачет, говорит что-то про солнце. Эндрю обнимает его, не замечает, как на футболке появляются новые мазки крови. Фонарь не спасает от холода, подсвечивает два тёмных силуэта. Посреди заснеженной, пустынной улицы. Над парнями смыкается купол ночи, под — купол зимы и холода, снег. Нил плачет почти всю ночь, обнимая Эндрю за талию. Тот гладит его по голове, поправляет свежие повязки. Команда смотрит, не верит своим глазам. Все стараются привыкнуть к окровавленным футболкам Эндрю, повязкам у Нила и его поведению. Всем трудно, всем странно. Нил не плачет, когда за окном солнце. Теребит дешёвый букетик из киоска неподалёку. Нил любит цветы, любит смотреть на воду в стеклянных банках. Как через неё проходят солнечные лучи, как они подсвечивают лепестки цветов. Нил любит фиолетовый и белый, цвета снега и цветов. Позже Эндрю находит цветы на снегу, а Нила рядом. Без повязок, с новыми ранами. Нил снова плачет, пока фиолетовые лепестки тонут в мерцающих кристалликах. Снег и темнота делают Нилу больно, эта боль выливается красными каплями повсюду. Эндрю боится засыпать, чуть позже — просыпаться. Потому что просыпаться больше не для кого.       Нила находит он. По классике жанра в ванне, нож уже не звенит от падения на кафель. Эндрю рушится от увиденного, рассыпается по кусочкам. Медленно, как ленивые, толстые снежинки в снегопад. Падает на колени, в голове гул, звон колоколов. В ванне есть только кровь, пальцы Нила в ней, склеенные ей рыжие прядки. И размытые веснушки на ушах, тоже в тонкой плёнке от брызг. Одна рука около головы, а вторая сжимает те цветы. С остатками растаявшего снега, с помятыми фиолетовыми лепестками. В ванной пахнет кровью, холодом и цветами. Эндрю не шевелится секунду, потом его оттаскивают в шесть рук. Эндрю трогает щёки, трогает волосы, руки, уши. Всё холодное, закостенелое. Мёртвое. Эндрю кричит, что-то матерное, бессвязное. Затыкается только после укола сильного успокоительного. Последнее, что видит перед тяжёлым сном — обеспокоенный взгляд Аарона, который держит его за руку. Веки смыкаются, темнота тяжёлая, давит на плечи. После пробуждения давить начинает всё — отмытая до блеска ванная, цветы с фиолетовыми лепестками, снег. Солнце, что так заботливо подсвечивает белые прядки, но уже никогда не подсветит рыжие. Эндрю помнит только последнюю часть похорон. Первый час смазанный, как старые мультики на поломанном диске. Эндрю помнит могильный камень. Имя, фамилия, даты рождения и смерти. «Лучший друг и любимый». Эндрю расплывчато помнит, что идея надписи — его. Он стоит перед камнем на коленях, в сотый раз читает выбитые строчки. Хрупкие веки жжёт от слёз, те скатываются вниз. На заледенелую землю, на холодный камень. Рядом стоит Аарон, кутается в куртку. Пытается что-то сказать, подбирает слова. Не выходит. Аарон стоит, повесив голову. Эндрю чувствует, как в локте что-то теплится. Словно кто-то прикоснулся. Рассеяно глядит на правую руку. Красная, тёплая жидкость стекает по ладошке вниз. Не больно, капли ласкают пальцы. Так же их ласкает только Нил. Раз капля, падает в изгиб между средним и указательным пальцем. Вторая капля, падает в изгиб между средним и безымянным пальцем. Третья капля скатывается по мизинцу, не задевая безымянный палец. У Эндрю в голове проносится: «прямо как у Нила». Снег вокруг спешно поднимается, закручивается вьюгой. Пространство изгибается, как трубочка, опущенная в лимонад. Если смотреть на стакан со стороны, то видно, что трубочка сначала идёт прямо. Затем сталкивается с жидкостью, и смещается в сторону. Резко, не плавно. Эндрю чувствует, как время сгибается также. Из того конца трубочки, который в лимонаде, он выныривает на тот, который сверху стакана. Время до искривления — ванны, крови, Нила с окровавленными цветами в руках, — полно. Эндрю не в растерянности, до Эндрю доходит. Медленно, как ходит подвыпивший мужик в костюме деда Мороза около детского садика. Эндрю понимает, что возвращается. К Нилу. Что хочет, безумно хочет вновь обнять, услышать, провести пальцем по руке. Поцеловать в край губ и вдохнуть запах от волос. Эндрю глядит на Аарона, машет ему рукой. Будто говорит «прощай, вряд ли увидимся». Моргает, а за окном снова темень, сугробы, рука чистая. Снова крик в ванной, снова Нил. Настоящий, плачущий, любящий цветы, снег и солнце. Запах сирени, долгие, медленные поцелуи и Эндрю. Эндрю старается не меняться, после третьего возвращения получается. Эндрю растворяется в рыжих волосах, в непонятном поведении. Все говорят о психиатрах и осмотрах, Нил же говорит о запахе разных цветов. Календула пахнет как прогулка у реки и удобные, немного широкие штаны. Сбор трав для чая или примочек от ран. Бергамот — как осень, тёплые чаи и странные тыквы. Не слишком утеплённые свитера, облезлые кошки. Касание пальцев, влажные поцелуи под скулой. Нил говорит, что ромашки пахнут Эндрю, а Эндрю пахнет ими. Эндрю смеётся с этого, целует Нила в центр ладони. Следующим утром этот центр ладони окажется в крови, как и фиолетовые лепестки.       Эндрю пытается предотвратить это, но ничего не получается. Эндрю моется с Нилом вместе, жадно кусая того в губы. Не грубо, чуточку резковато. Чтобы отбить у Нила желание тащить ножи в ванную. Не выходит, Нила он находит на кухне. В рассеянном жёлтом свете видны стопы в шрамах, руки в свежих ранах. Грубая бечёвка и синяк на шее. Нил вывернут наизнанку, Нил стонет и плачет в себя. Нилу больно, эта боль съедает его, раздирает ещё не остывшую плоть. Две секунды, одна, — микроскопическое расстояние между вздохом и выдохом, между скрипом дверных петель и рыданиями. Между текущей кровью и последних подёргиваний. Позже Эндрю находят, плачущим над остывшим трупом. Эндрю возвращается до бесконечности, и Нил везде одинаковый. Повторяется в предложениях, иногда добавляет что-то новое. Эндрю путается, как много времени проходит с первой смерти. Не знает, как работают эти три капли крови, и жив ли он вообще. Не думает об этом, накладывает новую повязку на руку Нила. Целует его в кончики пальцев, плевать, что позади кто-то стоит. Ведь главное секунда, вздох, — а о выдохе можно и не думать. Ведь он так нескоро, так далеко. Веснушки Нила покрываются пожаром от румянца. Эндрю всё ещё больно от букв на могильном камне и пустой кровати, боль режет его ножницами. Раскраивает, как кусок материи. Эндрю знает, что надо немного потерпеть, — сунуть ладони в угли, через секунду вытащить. И Нил снова рядом, в объятьях Эндрю. Живой, с добрыми глазами и приторной улыбкой, говорящий чудеса, про солнце, снег и цветы. Эндрю любит гулять, когда Нил смеётся. Но так же обнимает, когда тот плачет. Выуживает из сугроба, старается не смотреть на влажные серединки цветов.       В этот раз их слишком много. Столько, что в глазах начинает рябить от количества тёмных лепестков, сливающихся с ночным небом. Эндрю знает, что этот Нил скоро уйдёт, придётся уйти и ему. Эндрю глушит страх внутри перед дверью ванны. Но что-то не так. Тело есть, но оно в другой позе, Нил сильно измазан кровью. В крови всё, не только уши и волосы. Лицо, носки, манжеты пижамных штанов. По полу расползается тёмная лужа, она пожирает под собой девственно-белую плитку. На стенах тоже брызги, а цветы утопают в крови, как и нож. Слишком много всего, хотя Нил один. Сидит, чуть склонив голову. Эндрю костенеет на входе. Чувствует тепло между пальцами. Капельки совсем маленькие, струйки тоненькие. Рано. Эндрю понимает: это последнее возвращение. Трубочка в сладком лимонаде ломается, пространство в след за ней. Воздух пропитывается кровью, разрезается невидимыми нитями. Эндрю ни больно, ни плохо, Эндрю никак. На секунду он растворяется в тяжёлом воздухе ванны, ничего не думает. В следующий момент его прошибает холодом. Затем теплом от куртки. И острой болью осознания. Как сдирать широкий струп тупыми, проржавевшими ножницами. Эндрю не хочет открывать глаза, но их режут слёзы. Могильная плита, молчаливый брат рядом, и самое начало весны вокруг. Эндрю не видит выбитых букв, не чувствует тёплой жидкости, от которой свитер липнет к коже. Не чувствует вообще ничего, только боль, резь в сердце. Тупую, глубокую, заставляющую раскусывать губы до крови. Эндрю всхлипывает, слишком громко для себя, для посетителя кладбища. Аарон поворачивается на всхлип. Молчит, ищет что сказать. Не находит. Уходит, снег лениво скрепит под медленными шагами. Эндрю остаётся один, со жгучей болью от воспоминаний прикосновений Нила. Эндрю пытается подавить всхлипы внутри, но они рвутся наружу снова и снова. Мороз кусает щёки, кусает ресницы в слезах. Вокруг могильного камня нет снега. Голая, тёмная земля, исполосованная шрамами прошлогодней травы. Эндрю вместо неё видит ромашки. Нечётко, смазано. Как картинки воспоминаний из детства. С длинными лепестками и маленькой серединкой. И рыжую макушку с венком их этих ромашек. Ведь только Нил знает, что Эндрю умеет и любит плести венки. Нил где-то далеко, резвится в поле. С высокой травой, с ромашками. С венком на голове, с искренней улыбкой на лице. Бегает среди цветов и травы, расставив руки в стороны. И рыжие прядки ерошит ветер, и Нил смеётся, так беззаботно и радостно. Будто его никогда не ломают, не убивают несколько лет подряд. Медленно отщипывая по кусочку. Солнце ошпаривает Нилу шею, бликует на поверхности чёрного чая с бергамотом. Нил обожает этот чай, пьёт его, сидя в плетёном стуле. Руки чистые, без ран, а губы пестрят малиновым. Горчат от чая, но Эндрю всё равно хочется их поцеловать. Провести пальцем по скуле, выдохнуть «я скучаю» в ухо. Нил ведь здесь, недалеко, мёрзнет под слоем снега. Дрожит от холодных льдинок, забравшихся за воротник. Эндрю протирает глаза, давит в себе завывание. Ладоши замёрзают, Эндрю кладёт цветы около могильной плиты. Цветы с фиолетовыми лепестками. Эндрю роняет пару слёз на них, поспешно утирает лицо рукавом. Немного отползает от плиты, сидит. Холодно, но Нилу тоже холодно. Эндрю не двигается так почти вечность. Резко, громко вдыхает, и слышит запах сирени. Весенний, умиротворённый. С ним же слышен запах ромашек. Такой, что хочется бегать и вдыхать. Не думать о боли, прошлом, ушедших в вечность. Касается пальцев, смотреть в глаза — родные, весёлые, без вопросов и испуга. Запах слабый, больше напоминает аромат луга. И бесконечную свободу, ведь горизонт — не край, а линяя старта. Эндрю не крутит головой, размеренно вдыхает запах сирени и ромашек. Расслабляется. Откуда-то сверху, или сзади, доносится едва слышный голос. Из-под облаков, пенистой небесной глазури. Голос родной, любимый, Эндрю плачет.       «Ты жди меня, жди, Увидимся летом».