Erinnerungen auf der Haut

      «А хочешь в кино завтра сходим?» — Германия улыбается. Смутно-знакомое ощущение, словно это уже происходило много раз, но настолько давно, что воспоминания просто выветрились из памяти. «Было бы здорово…» — бубнит в ответ Россия. Он не позволяет себе смотреть на Германию. Говорит кратко, обдумывая каждое слово. Что-то странное происходит у России под носом, но он сам не может понять что. Всё было под контролем, пока Германия не стал отдаляться от Росса. А сейчас, когда они снова друзья и могут общаться о чём и когда угодно, как раньше, Руслан не может даже понять что вокруг происходит и происходит ли вообще.

Его улыбка,

Его походка,

Его голос.

Да, что-то происходит внутри него. И это что-то очень пугает. Германия нервно разглядывает Россию. Поза в которой Руслан сидит, закрытая и напряжённая, говорит даже лучше его застывших на одной точке глаз. Германия облизывает резко пересохшие губы, подбирая слова. «Я переживаю за тебя, Руслан…» Мужчина на мгновение поднял на друга взгляд, но тут же опустил. Он постарался сделать максимально беззаботный голос: «А что за меня переживать?» «Руслан.» — Доминик цыкнул и сморщился, — «Ты меня за дурака не держи. Я этого не люблю.» Россия изо всех сил пытался не опускать глаз, но выше плеч немца посмотреть так и не смог. Он чувствовал как Ник смотрит на него. Чувствовал, что он виноват в чём-то. Но, чёрт возьми, он сам даже не понимал в чём! «Ты что-то скрываешь от меня» Россия еле заметно вздрогнул. «Извини, Росс! Если не хочешь — не говори. Но я боюсь… Боюсь за тебя.» — спохватился немец. Он говорил тихо, неохотно, но его уже потянуло на откровения; он отчаянно закрыл руками лицо, — «Ты… Кроме тебя у меня никого нет, Руслан. У меня нет на этом свете никого, кроме тебя… Я так боюсь тебя потерять. Так же, как отца… И… Ты знаешь, я так устал… Тебе тяжело, я понимаю! И я виноват, что отдалился, что так погрузился в работу. Я не отрицаю. Но у меня были на это причины… Всë же, прости. Но… Но ты совсем ничего не делаешь, чтобы самого себя вытащить из этого болота! Россия, ты слышишь меня! Ты думаешь обо мне? Какого мне смотреть как ты сам себя убиваешь?! Мне тоже тяжело!» Германия умолк. Повисла странная тишина. «Я пойду, пожалуй… Д-да, пойду. Уже поздно. Прости.» — он сглотнул, — «Если не сложно, забронируй билеты, пожалуйста. Спокойной ночи…» Он оставил его одного в зале. А Россия чувствовал, словно нож воткнули в спину. В груди резко потяжелело, в глазах потемнело. Выходит, Германии плохо с ним?

***

Россия листает каталог кинотеатра: среди отечественного шлака выделялись зарубежные боевики и красочные обложки мультфильмов. Германия, как и хотел, ушëл спать. А Россия, как и хотел Германия, сел выбирать фильм и бронировать билеты. Руслан сгорбился над ноутбуком, но в мыслях он остался там, в столовой. Неужели, Доминик действительно хочет уехать? Или Росс просто накручивает себя? В дверь постучали. — Руслан Сергеевич, вы не спите? Росс посмотрел время — почти полночь. Голос показался знакомым. Кажется, это кто-то из работников этажа. Да, точно. Открыв дверь, он увидел кудрявого долговязого паренька. Хотя, всë равно, он был намного ниже Росса. — О, Кирюш, это ты… — Россия вяло улыбнулся. Немного непривычно давалось общение с людьми, особенно с молодыми. В большинстве случаев, русский общался со странами. А в последнее время… В последнее время, только с Германией. Кирилл — сын одного из работников, работающий тут больше 4 лет. Недавно он был повышен и переведëн на жилой этаж RU1. Тем не менее, Россия часто виделся с Кириллом и раньше, и между ними даже возникло что-то навроде дружбы. — Руслан Сергеевич! Я просил Вас так меня не называть! — он нахмурился, — Я сейчас на рабочем месте. И Вам, формально, нельзя как-либо привязываться к работникам. — А я просил тебя обращаться ко мне на «ты». Секундное молчание. — Я понял Вас. — Я тебя тоже, Кирюш. Как успехи в институте? — Неплохо. Но я сейчас по делу, извините. Могу зайти завтра, если хотите. — По какому делу? — Россия нахмурился. Он понял. — Господин Единая Россия зовëт Вас на беседу в его кабинет, — отчиканил он, а потом добавил более личным тоном, — Думаю, Вы и сами понимаете, что ничего хорошего из этого не выйдет. Росс недовольно стукнул кулаком по косяку. Этого только не хватало. — Я тебя понял. Можешь идти. Спокойной ночи! Кирилл потоптался на месте немного. Потом развернулся и кинул, перед тем как уйти, — Простите. Спокойной ночи! Россия поглядел ему вслед, быстро накинул первое попавшееся худи, проверил бинты и направился по слабоосвещëнным коридорам к другому коридору. Идти пришлось в другой конец этажа, где были спальня и кабинет Единоросса. В спальне Единой России Руслан никогда не был, лишь видел краем глаза, что это, вроде, обычная комната. Он даже не знал, спит ли Единоросс вообще. Из кабинета шëл мягкий уличный свет. Дверь скрипнула, когда Росс заглянул внутрь. — О, Россия, я ждал тебя! Как дела? — Единоросс сидел в своëм кресле и неторопливо покачивал ногой. Он, видимо, был в хорошем расположении духа и чувствовал себя победителем, хозяином положения. — Здравствуй. Я, в общем, спать уже собирался, — он замялся, — Дела… Будто сам не знаешь… — Ох, Руслан. Знаю, ещë как знаю… — ухмыльнулся Единоросс. Россия бросил на него косой взгляд. Почему-то сейчас ему не было страшно. Перед ним сидит Единая Россия, его партия, и он — такой же «человек», как и Росс. Он никак не может навредить России физически и даже морально. Он просто есть. И вот, стоя в дверном проёме, Руслан искренне не понимает как он мог бояться этого человека. Россия даже доверял ему в какой-то мере. Наверное, так доверяют собутыльнику. Но Россия всегда пил один. — Присаживаяся, я не кусаюсь, — мужчина снова улыбается, указывая на стоящий рядом диванчик. Единоросс раньше не был таким. И почему-то Россия не чувствовал опасности. Она всё ещё мелькала где-то в подсознании, но настолько сильно притупилась, что уступила место безрассудному доверию. Будто случайно, Руслан вспомнил хищные растения и почувствовал себя тупым насекомым, летящим на манящий сладкий запах. — Единоросс… — Россия устало распластался на диване и без ужаса смотрел в глаза партии, — Что это с тобой сегодня? — Ничего! — он снова ухмыльнулся, — Просто я кое-что понял сегодня. Кое-что, что даже ты ещë не понял. Мужчина не переставал улыбаться. В его лице читалось торжество, будто он разгадал загадку, которую никто не мог разгадать до него. На него косо падал свет из большого распахнутого окна прямо за его спиной. Плотные шторы мерно покачивались. В кабинете, как и во всëм доме правительства, было темно, тихо и умиротворëнно, лишь с улицы доносился шелест разговоров, шоссе и музыки. — Может, раскажешь мне? — Росс был будто пьян. Возможно это потому, что он не спал вчерашнюю ночь, — Вместе посмеëмся. — Ох, Россия, боюсь, ты не будешь смеяться, — партия вдруг стал серьëзен и на его лицо отразилась смесь беспокойства и предостережения. — Нет, нет! Я уверен, это что-то очень интересное, раз ты ради этого позвал меня. Ветер и уличный гул стихли. Громче этого нерешительного шëпота было только оглушающее сердцебиение: — Я знаю, что ты влюблëн в Германию.       Душа ушла в пятки, Россия непроизвольно дëрнулся. Еле шевеля губами от странного чувства нереальности происходящего, парень говорит: — Единоросс, ты… Ты с ума сошëл… — он широко раскрытыми глазами смотрит на партию, — С чего ты взял?! Это… Это клевета! Я не гей! Мужчина сгорбливается в кресле. Он огорчëн, но не удивлëн. Маска высокомерия давно спала с его лица. Он хрустит пальцами, морщится: — Росс, я понимаю, ты не можешь и не хочешь верить мне. Я сам себе не поверил, когда впервые это понял. Но я уверен на все 100, что это — правда. — Сука, Единоросс! — Руслан оцепенел и вцепился руками в подлокотники, костяшки побелели от напряжения, — Ты хоть понимаешь какую хуйню несëшь?! Ты — не я, хоть мы и связаны. Я, наверное, лучше знаю что чувствую?! — Да-да. Я — не ты, я в курсе. Но я связан с тобой и чувствую твои переживания. При этом я не отрицаю очевидного, в отличии от тебя. Мне, честно говоря, все эти ЛГБТ штуки вообще безразличны. А вот ты! Ты при виде хоть каплю похожего на гомосексуала человека сразу встаëшь в боевую стойку. А ведь я где-то читал, что гомофобы — это латентные геи. Ну, то бишь, те, кто отрицает свою ориентацию. А ведь заметь! С тобой что-то происходит последние пару дней и ты сам не можешь понять что. Ты нервничаешь, находясь возле Доминика, не можешь смотреть на него, чувствуешь себя глупо, испуганно. Росс, смир- — Слышать не хочу! — перебил Руслан, — Нихера ты не понимаешь, блять! Придумал себе там всяких фантазий и теперь мне предъявляешь! Я, сука, не педик! Точка! Думай что хочешь, мне похуй! Он ушëл, хлопнув дверью. Ушëл от Единоросса, но не от себя.