Ужин с вампиром до самой смерти

Прошла очередная безвкусная неделя: липкая, как каша в столовой. Небо казалось серым, словно покрыто плесенью; Тепло солнечных лучей, разве что перегревало кожу, но не давало чувство душевного тепла или надежду на будущее: лучи раздражали сетчатку глаза, что привыкли к темноте пыльной комнаты. Ни раз её в шутку называли сычом. Её это злило, т.к такое исходило не только от её сверстников, бабок с подъезда, но и от отца. От этого мерзкого существа, который по природе своей был куда хуже любого ядовитого слизняка на планете. И её бесило, когда её родной отец оправдывал свои действия тем, что Лена неблагодарная свинья, коза или псина безродная, словно бы тем самым он поднимал себя выше её самой. Лену грызла злость изнутри: разве животные заслужили подобные сравнения? Почему людей с низким порогом человечности, сравнивают со свиньями, козлами, суками и другими животными, когда от животных все получают раз в сто больше пользы, чем от быдла или деревенских алкашей? Когда это ослы или бараны стали «лицом» невежества, а крысы стали олицетворять меркантильность и подлость? Разве лицом тупости и предательства не должны быть сами люди? Да, в жизни все эти животные могут похвастаться жестокостью и непоколебимостью, но у этих двух черт есть практическая ценность в ещё более жестокой среде. У людей же… есть города, которые в разы упрощают жизнь, отсекают возможные сложности. И в тоже время, люди её сами усложняют: там где есть жестокость дикой природы, проживают звери. А там где есть безопасные города, проживает человеческая жестокость. И от этого факта никуда не деться. Даже наличие сознания, лишь порождает понимание того, что может быть безнаказанным. И это не делает мужчину или женщину более человечными, нет! Это лишь делает их более изворотливыми и аккуратными. Как любой насильник, который в своём сознании преисполнился пониманием того, что жестокие вещи приносят дикое удовольствие и адреналин — а это в его случае, даже вкуснее, чем отвоёванная у прайда территория. И всё же — каждый почему-то открещивается от этих фактов презрительными оскорблениями, затрагивая животный мир: проще приплести себя к миру зверей и дикой природы, чем признать самому себе, что ты на ступень ниже. И все тупые изречения в стиле: «ой, ну свиньи тоже ведь грязные!» или «Ну, подумаешь! Бараны тоже тупые! Порой могут врезаться!», а «Обезьяны тоже своих детей ебут.». Они так бесят! И что теперь? Теперь каждую тупую вещь можно оправдать тем, что это прописано в природе?! Но ведь у природы и мозгов нет! Есть только система, есть только код! А люди даже этому коду не следуют! Что это за мир несостыковок и фатальных ошибок?! Фатальная ли ошибка, сама Лена? Она ответить не могла… если бы она и хотела быть ошибкой, то лишь ошибкой 404. В этот раз, сдерживая слёзы злости, она шагала в ненавистную квартиру, сжимая ключи в своей руке до красных борозд. Глухая боль отрезвляла, словно вытягивая сознание из будущего, в настоящее: она заставляла видеть ясный день, слышать шелест листьев, ощущать себя, как нечто живое и дышащее, а не пребывать в состоянии бесплотного духа. Мыслей с каждым пройденным подъездом возникало всё меньше и меньше. Нарастало лишь неприятие. Она каждый раз подходила к знакомой двери, прикладывала магнитный брелок к замку и говорила про себя: не хочу, не хочу, не хочу! Но каждый раз не убегала, а заходила в подъезд, пройдя завесу из шмона мочи и старых шмоток. Может быть где-то на задворках сознания, всё ещё теплилась вера в наивное волшебство, что существует лишь для добрых дел — но она каждый раз глушила в себе это глупое ожидание. Раз она всё ещё заходит в душный и заблёванный подъезд, то вряд ли квартиры внутри этой коробки, будут обиталищем сказок. Она приняла для себя лишь одно правило: терпи и не плачь. Плакс не любят даже собственные родители. Её же не любили даже в обычном состоянии. И потому страшно было представить, что бы она получила за свои слёзы. Весь мир казался безучастным и глухим к ней самой: но все почему-то хотели, чтобы она проявляла к нему интерес. Гулять по улицам, где ты никого не знаешь; сидеть на лавочке и смотреть на щебень под ногами; пытаться вести диалог с тем, кто не хочет с тобой общаться; дышать пыльным воздухом и рисовать на лице подобие удовлетворения, лишь бы не акцентировать на себе недовольное внимание толпы. Лена вновь мышкой пробегает по лестнице на четвёртый этаж. Она в очередной раз засовывает ключ в замочную скважину и по щелчкам вымеряет — дома отец или нет. Один громкий щелчок… больше не проворачивается. Лена скомкала ткань футболки на груди и прикусила губу. За дверью послышались шаги: медленные и жёсткие. Дверь распахнулась. Два бычьих глаза блеснули во тьме узкого коридора. Запах спирта и душной квартиры сжали горло изнутри. Тень отца нависла над головой, как судья. Еле различимый контур губ скривился в недовольной ухмылке, он вновь начал разговор первым. Его недовольный голос басом выстрелил за предел порога: — Ты сегодня рано. Лена тут же упёрла взгляд в его колени: — Я… сейчас же почти пять. — Обычно ты, сука, шляешься куда дольше по разным… как их там… заброшкам. — его голос отдавал хриплой ржавчиной. — Но… «Я же… ничего плохого… не сделала.» — сердце постепенно разгонялось, и перечить в слух было страшно. — Ты в магазине была? — уже менее внятно спросил он. Она подняла взгляд лишь на треть, уткнувшись на его неухоженную кучерявую эспаньолку, что стала походить на разросшуюся чёрную плесень поверх рыхлой картошки. Отец выдохнул: — Твоих сучьих глазёнок мне не надо, Лен. Лена вжала голову в плечи и опустила взгляд. В руке отца оказалась замечена начатая бутылка водки. Он сжимал её горлышко так сильно, словно представлял в руке горло Лены или запястье — пальцы неспокойно ходили по нему, болезненно скрипя костяшками по стеклу. Сердце нервно колотилось. «Надо… держаться. Не показывай эмоций!» — ладони вспотели. В горле застрял душащий ком. К чему эти вопросы? Что за игра? Почему в этот вечер его так волнует магазин? Она же ходила на днях… тогда что он под этим имел в виду? Глаза метались по полу, лишь бы не смотреть на отца. Она слышала каждый его тяжёлый вдох и выдох, словно вот-вот и он её убьёт. Что будет если она сглотнёт слюну во время ответа?! Вдруг у него сорвёт крышу от любого её движения? А вдруг у него уже сорвало и он лишь делает вид, что ещё не слишком зол? Он решил дать ей инициативу в этой конфронтации или всё же затянул её в такую игру, где никогда нет правильного варианта ответа? Тянуть больше нельзя — ощущалось, как вздохи отца становились более затяжными. Дрожащим тихим голосом, она проговорила: — Нет… не была. Ты не говорил мне зайти. — А могла бы… блядь, догадаться… что зайти надо. Отец пошатнулся на месте, как медведь, но устоял на месте, кисло улыбнувшись. С трудом дыша, Лена выдавила из себя слова: — В чём я провинилась? Отец смерил её взглядом сверху вниз, каким обычно смеряет бомжей на остановке. — Ты? — всё же спросил он, после чего слабо улыбнулся. — Да так… всего лишь стоила мне десяти бутылей водки. — К… какой… — Обычной. — процедил он и втянул девушку резко в квартиру. Железная дверь тихо захлопнулась за спиной: даже к ней папа вёл себя более осторожно и бережно, чем с Леной. Лена прижала кулаки к груди, слёзы предательски накатили. Только не сейчас… — Я… пожалуйста… прошу. — Что я говорил про слёзы… — снисходительно сказал он, мотнув бутылкой водки в её сторону. — Слёзы… делу не помогут. — не поднимая головы, прошептала она сквозь слёзы. Она понимала смысл этой фразы и от этого становилось противно. По чавканью слюнявых губ, она поняла, что он улыбнулся. Холодная и влажная ладонь коснулась щеки, Лена вздрогнула и мотнула головой: — Пожалуйста… — У тебя уже несколько лет пожалуйста… — Я… скажи, почему! — Тише… давай без криков. — его пальцы перебрались под подбородок. — хочешь, чтобы я тебя заткнул? Губы Лены задрожали в попытке что-то сказать, но лишь сорвались на жалобный стон. Она знала ответ, он тоже. Он заткнёт её в любом случае, вопрос лишь стоял, насколько жестоким способом. В полном молчании, он изучающе приподнял её за подбородок и насупил густые седеющие брови. Словно змей, он пробовал её эмоции на вкус, медленно водя пальцем под нижней губой. В его впалых мутных глазах сверкала ненависть и жестокость. И казалось, что с каждым разом его взгляд становился всё жёстче и жёстче, как его постепенно грубеющий волос. Его палец скользнул по коже подбородка и впился ногтем. Неприятная боль, словно зацепила нерв. Лена скривила лицо. — Надеюсь, объяснять моей любимой доченьке не нужно, из-за чего я так зол. — говорил он это медленно и с упоением. — Ах… пап… Ноготь впился глубже — острая боль вцепилась чуть ли не во всё лицо разом. Ноготь мерзко катался по болезненной жилке. Его взгляд презрения приковывал к полу, и казалось, словно он хотел этим ногтём её освежевать. Он прохрипел: — Пап? Как запела звонко, только не так, как я люблю. Сучка… Паника накатывала, горло сдавило спазмами: — Х… х… — Ну? Сквозь боль в горле, Лена прохрипела: — Хозяин. — Умница. — колючая борода кольнула щёки и холодный язык скользнул по сжатым губам. Лена не разжимала их, в отвращении сморщив лицо. Отец хмыкнул самодовольно, его взгляд изменился: теперь из его зрачков смотрел не разгневанный зверь, готовый разодрать глотку, а холодный и самоуверенный дьявол. — Зря ты так. — просипел он. Пальцы больно рванули подбородок вниз, раскрыв рот. Липкий толстый язык по-хозяйски проскользнул в рот, полностью его заняв. Мерзкие колючие волосы касались дёсен. — М…мм… — в шаге от рвоты её держал лишь страх.