so i met someone

Алиса честно думает, что повидала хоть и не всё, но многое, и когда жизнь преподносит ей лимоны, она готовит восхитительные фруктовые кексы. С такой семьёй и талантом встревать в неприятности мало что может ошарашить. Но, открыв дверь в квартиру, которая, технически, не только её, но и папина, Алиса уверена, что не понимает ни черта. Не то, чтобы она большую часть жизни не провела с похожим ощущением.  Потому что на пороге, в их с папой прихожей, мнётся мальчишка. С огромными удивленными глазами, пусть и у Алисы они сейчас не меньше.  Алиса пережила проклятие. Не узнавала любовь всей своей жизни, спрятанную под маской Марго, пока не влюбилась в неё ещё раз. И влюблялась бы в Робин снова и снова, каждое новое проклятие, которое, по словам Генри, когда живёшь в Сторибруке, вещь обыденная, неудивительная и успевшая приесться. Поэтому первая её мысль – на них грохнулись чьи-то чары. Это не та новость, которая может обрадовать после романтического уикенда со своей девушкой. Вторая – нужно звонить в участок шерифу (да, они с Робин подсели на детективы), хоть Алиса и не знает, есть ли в этом городе шериф вообще, приедет ли кто-нибудь на ограбление или лучше обращаться напрямую к королеве. Она ведь всё-таки встречается с её племянницей. Заслуживает каких-нибудь привилегий. Парнишка напротив тоже подбирается всем телом, очнувшись от секундного шока. Настороженно хмурит брови и отступает вглубь квартиры, взъерошенный, встревоженный, но кого-то безобиднее Алиса и представить не может. Поэтому подуспокаивается – хотя вопросов становится больше. На нём – футболка, и из одежды это в принципе всё, комично широкая, достающая ему до середины бедра. Алисе просто любопытно. Она на руки его смотрит – а в них завтрак на тарелке, надщербленной с краю. На той, которую они с папой роняли бесчисленное количество раз и делали ставки, когда же фаянс не выдержит. Ну, точно ограбление. Алисе хочется всплеснуть руками в возмущении – меня не было каких-то два дня! – толкнуть незнакомца в плечи, спрятаться в своей комнате и уже оттуда звать на помощь отца или Робин. Если он и вор, то самый странный. У них в привычку, кажется, не входит разгуливать по месту преступления без штанов. В соседней комнате, на кухне, к которой парень осторожно пятится, что-то скрипит, и у Алисы сердце, не успевшее проветриться от яда, проваливается в желудок. А что, если папа, её папа там – ранен, вдруг их ждёт разлука на десятки лет? Поэтому она роняет сумку на пол и делает единственное, что может. Ну, кроме как сорваться за подмогой в виде Робин. Не спуская с подозрительного парня взгляда, зовёт: — Пап? Протяжное и непонимающее, как ей реагировать. Алиса чувствует, что грязнет в страхе всё сильнее, путается ногами в его волокнистой тревоге. Они с папой просто не могут потерять друг друга. Не снова. Мальчишка выглядит так, будто его выдернули в некомфортную обстановку из чего-то спокойного и очень вязкого. Он немного поворачивает голову в сторону кухни и глазами сверлит Алису. Бормочет: — Джонс? — может, потому, что мысли в стрессовых ситуациях у всех сходятся. Или не только Алиса хочет жить в уверенности, что папа обязательно придёт и всех спасёт. На кухне возятся ещё громче, включается и выключается кран с водой, пищит микроволновка, и только тогда Киллиан выглядывает с дежурным "Что, солнце?", которое всегда, когда он это спрашивает, обретает ласковый оттенок. Тёплый, как сгущённое молоко. Алисе хочется пискнуть, перекрикивая микроволновку, и повиснуть у отца на шее от вселенского облегчения. Оно расползается по телу, наполняет собой каждую жилу. Папа целый и невредимый, только чересчур помятый, с торчащими во все стороны волосами, словно его душили подушкой последние полчаса. И Алиса, скользнув взглядом к незнакомцу, вдруг понимает, что недалеко ушла от правды. Поэтому остаётся стоять там, где стояла. Она складывает дважды два – это несложно, ей не двенадцать лет и, в конце концов, все имеют право на личную жизнь. Но прежде обещает себе, что больше никогда не будет возвращаться после ночёвки с утра пораньше. Никогда. Из её улыбчивого (но только по отношению к ней) папы Киллиан превращается в нечто настолько растерянное и трудно представляемое, что Алиса, успевшая прийти в себя, тоже теряется. — Алиса?.. — непонимающе качает он головой и поправляет полотенце на шее. Видимо, собирался в душ. — А я думал, ты позже вернёшься. Алиса тоже так думала. Но ведь спонтанность, рвение дарить другим свою лучистую улыбку – то, за что её любят. Она не понимает людей, которые терпеть не могут сюрпризы. Неожиданности – это же так весело! Но поэтому их и ненавидят. Существуют неожиданности, к которым ты никогда не будешь готов, сколько лет тебе бы ни было. И это именно тот случай. У парня, уже с полминуты комкающего подол футболки – это, кажется, папина – скептически вскинута бровь. На Киллиане одни спортивки, и это всё так нелепо, что Алису на смешок пробивает, толику истерический. Чёртовы мужчины. И почему они не умеют одеваться? На самом деле, это нормально, и они однажды даже обсуждали с Робин, почему у её папы никого нет. Оказывается, есть, и в любой другой момент Алиса бы за него порадовалась. Но перед ней – пацан, её ровесник или даже младше, в футболке её отца и фирменным омлетом в руках. Всё, что она может – свернуться в калачик на полу и спросить у своих коленей, что здесь происходит. Самое время для очередного проклятия. Давай же, Сторибрук. — Я сейчас всё объясню, — Киллиан прочищает горло. Алисе даже совестно немного. — Вам... Вам обоим. Жизнь порой просто невероятная вещь. Теперь Алиса знает, что её отец всем ещё даст фору.

***

Она сидит за столом на миниатюрной кухонке-тире-столовой плечом к плечу с Питером Пэном и гипнотизирует взглядом стрелки настенных часов. Так его представил папа, массировавший кожу под протезом, к которому у него здоровая рука тянется, когда слов не хватает. Сидит с тем самым Пэном, о котором плёл истории Генри, но Алиса слушала вполуха, пока перебирала волосы уснувшей у неё на коленях Робин. Она обязательно потом Генри обо всём расспросит, надо же знать, кого отец пригрел под крылышком. Но сейчас – Алиса зажата четырьмя стенами квартиры. Перед ней стоит омлет папиной готовки, который тает во рту, как суфле. После него не стыдно даже блюдо вылизать. Питер в своей тарелке – той, с которой он вышел Алису встречать – возится кропотливо, чтобы в глаза никому не пришлось смотреть. Ему неуютно. Киллиану тоже хочется под землю провалиться, в самый ад. Ему, благо, не впервой. Он разрешает себе сесть, лишь убедившись, что своя порция омлета, столовые приборы, салфетки и даже – чай? Папа, ты серьёзно? – есть у всех собравшихся на кухне. Это мило. Когда Робин остаётся у них с ночёвкой, Киллиан заботится о "своих девочках" так же. — Наверное, стоило вам раньше друг о друге рассказать.  — Да, — скрещивает на груди руки Алиса, задетая фактом, что отец настолько отсрочил её знакомство с тем, с кем он встречается. — Да, думаю, стоило. Она рассматривает Питера оценивающе, ищет уязвимые точки, в которые придётся бить, если её отцу разобьют сердце. Которое даже не его собственное. При всей своей невинности, от вороньего гнезда на голове до юношеской угловатости, заострённой мешковатой футболкой, веет от него самим мраком. Алиса не может сказать наверняка, откуда это знает. Как будто бездна дышит ей в ухо. — У тебя есть дочь, — Питер смотрит на Киллиана из-подо лба. Взгляд мельком – на Алису, не менее острый и внимательный. — Ты готовишь потрясающий омлет. Что-нибудь ещё, что мне нужно знать о тебе, Крюк? И Алиса, активно настраивающая себя на серьёзный разговор, во время которого она будет краснеть за троих, а Киллиан – юлить, как может, во спасение её давно уже не детской психики, после слов Питера вдруг усмехается. Неожиданно даже для себя. Всё-таки, это правда, её папа – самый замечательный. Грубый, брутальный, и ругательств в нём, как крыс на камбузе. Но также любящий и заботливый с теми, кто ему дорог. Она ждёт, что Киллиан огрызнётся в ответ, привычно, беззлобно, как порыкивает он на Генри и Джека, над ним потрунивающих. Они для него – зелёные мальчишки. Но чуть не роняет челюсть, которую уже нужно переставать пытаться поднять с пола. — Потрясающий? — переспрашивает Киллиан и опирается на локоть, размещённый на столе. А после кивка Питера расправляет плечи так гордо и польщённо, словно его только что провозгласили царём семи морей. — Это ты ещё вафли мои не пробовал. Отец смеётся – по-настоящему. Ему действительно приятно. И переглядываются они с Пэном так, что остаётся лишь ёрзать на стуле и бежать глазами к замершим часам. Алиса бы даже ревновала, по-детски глупо и капризно, чтобы привлечь папино внимание, если бы не осознала, что никогда его таким не видела. По-дурацки счастливым. Когда вдвоём (втроём) на тесной кухне без единого плана на будущее, с остывающим чаем, и всё равно – хорошо. Алиса чувствует себя лишней, мешающей чему-то личному и интимному. Она вклинивается в их гляделки: не хочет, чтобы они об её присутствии забыли и друг другом увлеклись. — Я тоже не знала, что у тебя есть... — парень? Бойфренд, дружок? Как взрослые вообще это называют? Питер, фыркая, смешливо морщит нос. Кажется, его толкают коленом под столом, потому что он фыркает ещё раз, уже громче. На нём ещё тлеет отпечаток, оставленный чернью, но в этот раз Алиса не пугается. Все они здесь чудилы.  Киллиан тянется целой рукой к пальцам дочери, мягко накрывает её ладонь своей. В глазах – нежность. Алиса – его путеводная звёздочка. И она на отца обижаться просто не может. Тянул со знакомством – значит, были причины, значит, затруднялся предугадать реакции их обоих. Алиса до сих пор не уверена, что чувствует.  — Мы с Питером – старые... друзья.  — Враги, — участливо подсказывает Пэн, расправившись со своим омлетом. Он на них не смотрит, но каким-то образом всё равно видит и их руки, и домашние, абсолютно одинаковые улыбки. — Ну, или враги, — взгляд Киллиана, который он посылает Питеру, тяжелей всего на свете. — Мы ещё не решили. Очень по-взрослому, думает Алиса. У них образовался замкнутый круг: Киллиан боится смутить дочь – она же его любимая светлая крошка! – а Алиса – отца. К счастью, у них на кухне полуголый Питер Пэн, которому наплевать на их мнение, как и на чьё-либо другое. Подперев щёку рукой, он так и сообщает Алисе: — Я сплю с твоим отцом. Киллиан прячет глаза в ладони, трёт переносицу так устало, словно груз вселенной свалился на его плечи. Алиса тихо хихикает. А это даже занятно. Питер начинает ей нравиться. Только он сможет составить ей конкуренцию в игре "Кто быстрее выведет Киллиана из себя?". — Всё в порядке, папа, — отмахивается она, насмеявшись, и толкает его плечо своим. — Я не против. Может, их связь и причудливая, но Алиса ведь тоже странная. И отец её – странный, в них одна кровь течёт, и это наоборот круто, когда не скучно, когда вы все настолько чудные, что не станете серой посредственностью. Так и нужно жить, кажется Алисе. Это делает людей настоящими, живыми. Разными, неповторимыми, пёстрыми своей исключительностью.  — Правда, выглядишь ты достаточно... — Алиса, повернувшись к Питеру, щурится, стараясь придумать слово, которое не подожжёт их всех от стыда вместе с кухонными стульями. — Достаточно молодо, вот. — Внешность обманчива, — философски замечает Пэн, грея руки о свою чашку. Затем подаётся к ней носом, вдыхая аромат, и ставит Киллиану в упрёк: — А эта жижа пахнет травой. Тот раздражённо отодвигает чашку с чаем подальше с таким же выражением лица, с каким он дочь отчитывает после её попыток сунуть нос туда, куда не нужно. Алиса уже не маленькая девочка, и только счастлива будет, если отец переключит свою опеку на кого-нибудь другого. А на её приключения глаза, может быть, немного да прикроет. — Пэну четвёртый век уже, — утомлённо объясняет Киллиан и треплет дочку по волосам. — И ему вообще лучше не верить. Питер тоже наклоняется к Алисе, только с другой стороны. И заговорщицким шёпотом сообщает: — Мне тринадцать. — Триста тринадцать! — шипит Киллиан и ищёт, за что бы Питера ущипнуть побольнее. Пэн прячется у Алисы за спиной. — И не смей дочь мою пугать! Она не пугается и, тем более, не верит. Кожей ощущает что-то древнее, ломкое, пахнущее прелой листвой и солью. Как словно Алиса стоит посреди разверзшейся зеленью лесной чаще. Глаза Питеровы – а они у него как эта чаща, глубокие и хитрющие – своего хозяина и выдают.  Они продолжают спорить, пока Алиса зажата между двух огней – триста тринадцать или триста четырнадцать? – и это сумасшедший дом. Но ей всё это очень нравится. Как-никак, все гении – безумцы, и что за жизнь без крышесносной капли полоумия? Алиса каждый день сильнее убеждается, что живёт в сказке, проваливается в кроличью нору снова и снова. Робин-Робин. Как же тебя сюда угораздило?