Должник

      Старая квартира, обои держаться уже на соплях, мебель доисторическая. В кресле сидит мужчина средних лет, с несколько азиатской внешностью, темными волосами и глазами, лёгкой небритостью на щеках, лицо его выражало спокойствие, сонливость и некое безразличие. Вроде бы его звали Алтын, но крещён он был Андреем, так его и стали называть, так и в паспорте был он записан, чтобы не слишком выделялся, а он и не выделялся, никогда не выделялся. В школе учился стабильно, в институте — стабильно, в армии — стабильно, да и сейчас, уйдя в отставку и работая на заводе инженером три через три, жил опять-таки стабильно. Женился в свое время, но детей они оба так и не решили по его мнению «завести».       Так вот и сидел он в уютном кресле в обнимку с пультом от телевизора и чашкой крепкого чая, он думал о грядущем и прошедшем, иногда мечтал, как мальчишка, о новой машинке, но потом вслух выдавал, привлекая внимание вяжущей на диване жены: «Рановато». А когда же наступит то самое «пора», он и не знал, а может, не решил, а может, и не хотел он вовсе эту машину, сдалась она? Из этих самых раздумий его и вытянул внезапный и протяжный стук в деревянную входную дверь.       Входит статный молодой человек с рюкзаком на плече, он, как и хозяин квартиры, не брит, и вид его настолько измотанный, но почему-то счастливый, что Андрей Алибекович встал с кресла, приветствуя гостя, и с интересом принялся разглядывать черты его лица. Из-под шапки торчали светлые волосы, глаза искрились тёмно-медовым оттенком, брови настолько светлые, что их трудно было заметить, но очень длинные и даже немного кудрявые, а на носу пестрили несколько крошечных веснушек. — Что вам понадобилось в моем доме, молодой человек? — со своей обыденной строгостью спросил Андрей Алибекович. — Долг наконец отдать забежал, дядь Андрей, у меня же бабушка на днях умерла, я последним узнал, а наследство там, ух, какое! — парень на секунду замолк, убеждаясь, что собеседник его узнал, и тут же снова затараторил: — Я же её и не знал совсем, да и видел раз в жизни всего, а для нее оказался единственным и любимым внуком, эх, жаль, что померла, но с кем не бывает.       Парень, а звали его, как помнил Андрей Алибекович, — Алексеем, или же как в детстве кричали дети: «Алеша — драная калоша!», рассмеялся и глуповато уставился на мужчину. Андрей Алибекович потёр переносицу, как любил делать на людях при принятии важных или не очень важных решений и сказал: — Ну, проходи, Лексей, пообедаешь с нами, гостем будешь.       Алеша, как гость, сидел во главе стола, хозяин дома, хоть и был намного старше, дружелюбно уступил свое место и раскладывал у тарелок ложки, пока его жена, собравшая длинные кудрявые волосы в высокий хвост, разливала в них наваристый горячий борщ. За окном вечерело, и начиналась легкая метель, но Андрей Алибекович намеревался выгнать гостя после обеда и приятной беседы о молодости, которые он так любил проводить со старыми знакомыми.       Алексей являлся одним из таких знакомых, пусть и был молод. Андрей Алибекович знал еще отца парня, служили вместе, а потом и жили рядом, считай, соседями были, а Лёшка всегда под балконом маленьким бегал. И, бывало, что ближе к вечеру Андрей звал его на чай с яблочным пирогом, а потом просил передать отцу, чтобы тот тоже заглянул следующим вечерком, тогда и велись между двумя мужчинами такие вот приятные беседы.       Но отец Леши в отставку не ушел, и однажды он погиб на войне в Чечне, а дальше Лешку растила одна мать, которая полностью посвятила себя этому делу и жила только ради сына, не плача из-за мужа, будто всю горечь и скорбь о нем она просто выбросила из головы. Как ни спроси ее тогда о Федоре, все хорошее и плохое расскажет, словно он здесь, рядом, просто отошел в магазин или к тому же Андрею, но о том, что он погиб, не просто умалчивала, а игнорировала этот факт и рассказывала что-то дальше, уходя от неприятной темы к каким-то более важным.       И в это же время Андрей Алибекович заметил интересную для себя вещь. Алеша медленно стал выстраивать у себя в голове образ отца, в котором тоже перестал видеть Анисимова Федора Ивановича, теперь этой личностью стал Андрей Алибекович, прошедший почти то же самое, имеющий с настоящим отцом общие интересы. Мальчик все чаще наведывался к Андрею Алибековичу уже по собственной инициативе, рассказывал многое, жаловался часто и постоянно обо всем спрашивал. А когда Алексей вырос, и пришла пора учиться и получать высшее, парень позанимал у всех знакомых денег и уехал в столицу. — Знаете, дядя Андрей, — произнес Алексей, следя за тем, как собеседник пересчитывает деньги. — Я ведь теперь как меценат, деньги вот всем раздаю. — Дурак ты, Леша, — отрезал Андрей Алибекович. — Почему это? — возмутился парень, чуть ли не вскакивая со скрипучего кресла в просторной гостиной. — Меценаты талантливым бомжам деньги дают, а ты хоть кому-нибудь сам денег предложил?       Алексей принял прежнее положение в кресле, а выражение лица его стало резко более задумчивым и даже отдаленно благодарным, и черта эта от Андрея Алибековича не укрылась, и он лишь улыбнулся уголками губ. — Что же, выходит, что в талантливого бомжа вкладывали вы, — откидываясь корпусом на спинку все того же кресла усмехается парень. — Почему же сразу бомжа, ты был хорошим мальчиком, из приличной семьи, на вид им же ты и остался, одного не пойму, зачем ты вернулся? — Алексей счёл этот вопрос риторическим, поэтому тактично промолчал. — Деньги-то эти я тебе дал не в долг и уж тем более не в кредит, я хотел помочь, хотел сделать то, что сделал бы, вероятно, твой отец, будь он с нами.       Андрей Алибекович умолк, уходя в себя, а Леша не нашел, что ответить на это глубокое высказывание. Может быть, он действительно зря вернулся, но сам он чувствовал обязанность не просто вернуть деньги, а отблагодарить человека, который многое в его жизни изменил. Кем бы Алеша вырос без его поддержки, кем бы он сейчас был без образования и воспитания, что бы он сейчас делал? Да, невесёлая судьба. — Спасибо, — тихо проговорил Алексей, — я приехал сказать «спасибо».       И в этот самый момент навсегда пропали из головы Андрея Алибековича мысли о покупке машины, собственная стабильность уже не казалась такой скучной, как будто вот он — этот переломный момент, когда осознаешь, что и в твоей жизни были краски, и тебе так же помогали, и в тебя так же кто-то верил. Он больше никогда не сидел в кресле с мыслями о прошлом, теперь он думал о том, что есть, о том, чего он добился, и мечтал не о своем благе, а о том, чтобы к старости у ещё совсем мальчишки Алексея тоже все было стабильно по общественным меркам, чтобы он так же сидел в кресле и думал о чем-то обыденном, но понятном только им двоим.