dive in

Ренджун помнит холодные пальцы под толстовкой и тихое «не отпущу», как будто кто-то раз за разом прокручивает все это в его голове, издеваясь. Не отпустит кого? Зачем? Почему? Ренджуна ведь отпускает. Раз за разом, все по кругу, отпускает, а потом заново, как будто он теперь привязан. Ренджун улыбается. Это ведь значит, что его все же не отпустили, да? Привязали, как беспородную собаку, которая осталась из летнего выводка щенков — топить не стали, а раздать всех не смогли, вот и появилась у дома на привязи недолюбленная, непрошенная и ненужная. Ренджун чувствует себя именно так, жалко скулит и тянется к любой ласке, бросается на чужих, заходится в бешеном лае, скатывается до хриплого рыка, когда сил уже не остается. И голова кругом идет, он задыхается — у него даже не ошейник, какая-то глупая замена, которая его однажды придушит, врежется в кожу до глубоких следов, напомнит о том, что у него хозяин, который кормит, поит, гладит, а потом забивает, потому что не нужен. И никогда не был. — Ты не привязан, ты свободен, катись на все четыре стороны, что тебе мешает? — Джемин выплевывает это ядовито, почти гадко, прямо в лицо вместе с запахом алкоголя. У него мутные глаза с таким болотом, что Ренджун начинает задыхаться — ошейник давит, ему не вырваться, он на привязи. — Что тебе мешает, а? Что ты себе выдумал? Ренджун не боится — он никогда ничего не боялся, кроме как привязаться к кому-то, полюбить и волноваться так сильно, как волнуется сейчас. И терять теперь нечего, он тычет Джемину пальцами под ребра — ощутимо и неприятно, но это никого не травмирует, только дает возможность отстраниться и попытаться сбежать. Ренджун ведь и правда свободен. От Джемина точно. Но Ренджун не сбегает. Он ведь не боится и терять ему нечего, а если ошейник придушит сегодня ночью — спасибо, он давно этого ждет. Джемин чужой, тот, на кого Ренджун и бросается, и просто рычит, и даже на пробу виляет пару раз хвостом из интереса — вдруг покормит. И Джемин с ним возится, гладит по голове, пытается приручить, пока видит, как хозяин забивает. А потом срывается и кричит, толкает, терпит укусы, пытается на повышенных тонах объяснить, что никакого хозяина и нет, Ренджун привязался, завис, но его никто не держит. — Отпусти себя, блять, не цепляйся за то, чего нет, — Джемин шипит в самое ухо, держит и давит — у Ренджуна вот-вот, кажется, треснут запястья. Хочется плюнуть Джемину в лицо. Оно есть, оно его, родное и нужное, болезненное, тяжелое, невыносимое, то, что ему дороже всего, понятнее, важнее и никакие Джемины не больше этого, пусть катятся куда подальше. — Отъебись ты уже, придурок, — у Ренджуна дрожит голос, потому что нет, пожалуйста, не надо, не оставляй, дай почувствовать себя еще раз так, будто я правда свободен, будто действительно никто не держит и цепляться, кроме себя, не за что. Ренджуну не хочется быть ненужным, ему хочется не быть привязанным — и это такая чертовски огромная разница. Джемин стискивает запястья и зубы, тяжело дышит и тычется носом в щёку. Ренджун всем телом чувствует, что у него невысказанных слов еще столько, что страшно. От этого сердце сжимается и заходится в ритме, которого до этого не существовало — так это чувствуется, когда ты живой? — Я могу тебя поцеловать? — Джемин спрашивает тихо, ровно, уверенно, но не открывает глаза, и Ренджун хмурится — неужели сомневается? Он бы сомневался. — Можешь. Это доказательство для него и себя тоже — он не на привязи, он держится и держит, все в полном порядке, поцелуи не проблема и другие люди тоже. Мысли тонут в том, как чужие губы ощущаются на его собственных — обветренные и чуть грубые, но осторожные. Джемин перестает делать больно — расслабляется, вкладывает всю свою ненависть и отчаяние в поцелуй, но вместе с ними и нежность. Какую-то тупую, болезненную и колючую — она пробивается Ренджуну под грудную клетку и задевает там что-то такое же проблемное — то ли вскрывает старую рану, то ли рисует новую. Целоваться Ренджуну нравится. Он чувствует, как в шею прочнее врезается ошейник, как следы под ним начинают гноиться — все болит и кровоточит, а к Джемину он все равно тянется, потому что лучше, спокойнее и даже саднит все тело не так ощутимо, когда он рядом. Они больше не говорят ни о чем лишнем, не обсуждают, Джемин как будто успокаивается и прячет свое отчаяние в бесконечных стаканах кофе и взглядах, которые Ренджун не успевает ловить. Это обмен — молчание на поцелуи, это неравноценно и задевает обоих, но они соглашаются, потому что иначе их ждет целое ничего. Другие варианты ни один из них не рассматривает — Ренджун боится, а Джемин… Ренджун не знает. Не хочет знать или думать, снова привязаться вот так сильно — ему хватает и одного раза. С Джемином сейчас хорошо, спокойно, а все остальное неважно. Ренджун разберется с этим, когда станет хуже. Джемин не торопится, со временем теряет отчаяние в поцелуях — Ренджун это чувствует, привыкает к чужим рукам и ластится сам. Теперь им не приходится друг друга держать. Ренджуну это почему-то нравится. Он чувствует, что может оттолкнуть в любой момент, чтобы Джемин не сросся с ним болезненными «я без тебя не могу» и «у меня никого нет», чтобы ушел и не вернулся так легко и просто, как никто в жизни Ренджуна до сих пор не мог, но он этого не делает. Джемин остается рядом, и Ренджун тоже, потому что хочется, хорошо, спокойно и интересно, что случится потом. — Ты бестолковый, — Ренджун тычет указательным пальцем Джемину в лоб и слышит тихий смех. Он вьется между ребрами, задевает больное и согревает все изнутри — приятно. Ренджун возвращает Джемину это чувство — целует скулы и щеки, уголки губ, но не дает придвинуться ближе. — Вот так надо. — Так? — Джемин почти хохочет в поцелуй. Он глубокий, долгий и с легкими касаниями Ренджуна не имеет ничего общего, Джемин даже не старается скрыть своих намерений — пропускает через пальцы чужие отросшие волосы, а ладонью второй руки гладит спину, прежде чем забраться под футболку. Ренджун стонет — пытается протестовать, но не толкает, потому что руки теплые, мягкие, а губы успокаивают. — Да, у меня получается. Джемин отвечает сам себе, а Ренджун только хмурится — ничего у тебя не получается, глупый, только ошибаться и выходит. — У тебя совести нет. И понимания тоже, — договорить нормально не выходит — Джемин целует в скулы, как нужно, совсем легко и мягко, а потом сразу в шею, прижимаясь ближе и делая совсем короткие паузы между поцелуями, чтобы получше расслышать все те звуки, которые Ренджун силится не издавать — ему до звездочек в глазах все это непривычно и нравится, а они даже не говорили о том, что между ними и как далеко они хотят зайти. Они не говорили, но Ренджун кивает, когда Джемин хватается за края его футболки и вопросительно смотрит. Можно. Тебе все можно. И сжимать запястья, и шипеть на ухо, и кричать можно. Но ты улыбаешься, смеешься, нежно целуешь и дотрагиваешься так, будто боишься разбить, при этом позволяя думать обо всем, кроме этого, но и об этом иногда тоже. Тебе все можно. А ты делаешь только лучшее и ждешь чего-то непонятного в ответ. Ренджун впервые видит Джемина таким настороженным — он реагирует на каждый вздох и мелкое движение, но продолжает, едва убедившись, что все хорошо. Он не говорит, но его касания дают понять лучше слов. Ренджун тянется, чтобы объяснить в ответ — глубоко целует и стягивает толстовку Джемина вслед за своей футболкой. — Остановимся, а? — Джемин звучит почти жалобно, его пальцы цепляются за пряжку ремня, и Ренджуну не хочется. У него внутри все разрывается от боли, но это так хорошо, так приятно, у Джемина такие глаза, что в них бы тонуть, захлебываться отчаянием и нежностью, смотреть в них, пока чувствуешь его всем телом. И Ренджун этого правда хочет. — Если тебе такое не нужно, — Ренджун целует еще раз, а потом отстраняется и смотрит серьезно-серьезно, потому что если тебе такое не нужно, если я тебе такой не нужен, то убирайся прямо сейчас, не дави на больное, не заставляй поверить в то, что что-то может измениться. Уходи и не возвращайся, не вынуждай верить в то, что это не бесполезно. — Если ты этого не хочешь. Совсем или сейчас. — Хочу. Больше всего на свете, — у Джемина в глазах разливается патока в этот момент, отчаяние теряется в ней, оставляет за собой только бесконечное обожание. И руки у него все еще горячие, осторожные, Ренджун под ними плавится, тянется коснуться сам, лишь бы не потеряться. Джемин шепчет что-то бессмысленное, что-то о том, что сам он совсем о таком не думал, что у него в голове пустота, что Ренджун такой сказочный и невероятный, что быть с ним рядом уже значит для него больше, чем все остальное. А Ренджун пропускает все это, не может сосредоточиться, когда Джемин обхватывает пальцами его член. От этого неловко до ужаса и стыдно, ведь, может быть, эти слова важнее прикосновений, может быть, нужно слушать, а не сходить с ума от близости и жаться плотнее. Ренджун не хочет, чтобы между ними было расстояние. Джемин кусает губы и тяжело дышит, он смотрит Ренджуну в глаза — то ли пытается что-то найти, то ли хочет ничего не упустить. И Ренджун чувствует, как краснеет под этим взглядом, но плевать, совершенно плевать, потому что у Джемина чертовски длинные пальцы и внутри они ощущаются до безумия хорошо. Ренджун стонет, как будто поскуливает, и Джемин улыбается. Он обхватывает оба их члена рукой, толкается в собственную ладонь, а затем облегченно вздыхает. — Растянем тебя в следующий раз, да? — он улыбается нежно-нежно, спрашивает с надеждой и таким спокойствием, что Ренджуну хочется только это и видеть до конца своей жизни. — В следующий раз, — соглашается он и накрывает ладонь Джемина своей, помогая ему. Тот не хочет торопиться, а Ренджуну хочется думать, что у них все время в мире и что они еще повторят это, как минимум, просто потому, что остается что-то, что они не попробовали. А после — еще и еще, и еще, пока не станет тошно. Как будто от Джемина может тошнить. — Я буду ждать, — Джемин усмехается и в этот раз не может сдержать стон — у Ренджуна от того, как звучит его голос, срывает крышу. Джемин такой близкий, замечательный, самый чудесный, Ренджуну хочется плакать от того, как много он чувствует. Саднящие под ошейником отметины забываются, смазываются, и под ребрами все почти затягивается, потому что Джемина можно целовать, касаться, быть рядом, потому что можно-можно-можно — все позволено. И Ренджун это делает. Чужие пальцы на члене чувствуются гораздо ярче своих собственных и растворяться в этих прикосновениях приятнее всего на свете. Ренджун прикрывает глаза, стараясь сосредоточиться на этом. На ладони, которая скользит по стволу, задевая головку. На том, как ощущается рядом чужой член и совсем слабая заполненность внутри — Джемин так и не убирает пальцы. Ренджун не возражает, двигается навстречу и точно знает, что сейчас не выдержит большего, но в следующий раз. В следующий раз обязательно получит все. Ренджун думает о том, что в следующий раз сможет быть у Джемина на бедрах, сможет почувствовать его внутри, насадиться на его член, урвать все самые громкие и красивые стоны, на которые тот только способен. Он знает, что это будет замечательно. У Джемина потрясающий голос. И тело тоже, и характер, и все-все в нем потрясающее. Ренджуну так чертовски хорошо. Он кончает со всхлипом, пачкая собственный живот, и стонет только громче, почти срываясь на крик, когда Джемин продолжает двигаться, не останавливаясь — ему нужно больше времени, а отпускать Ренджуна он не планирует. И от такого количества ощущений в голове сплошная пустота — мира не существует, только Джемин, его пальцы, его прикосновения. Только бы он никуда не исчезал. Закрыв глаза, Ренджун целует Джемина долго и глубоко, чувствует, как тело рядом содрогается, как на животе остается еще больше следов. Ренджун, кажется, впервые чувствует себя счастливым, просто потому что он есть. — Нам нужно в душ, — Джемин аккуратно отстраняется и смотрит на Ренджуна, а тот даже не делает попыток скрыться от этого взгляда — незачем и не для чего. От Джемина не хочется ничего прятать, это не нужно. — Вставать не хочется. На полке салфетки, — у Ренджуна хриплый голос, он звучит совсем ново для себя. Но приятно. Джемин ворчит что-то, но за салфетками поднимается, заботится, кажется, о них обоих, и Ренджун чувствует себя счастливым, но измотанным. Он бормочет что-то вроде «мне нужно всего лишь пять минут» и засыпает так быстро, как будто не спал до этого месяцами, едва ощущая сквозь сон, как Джемин обнимает его, наваливаясь всем телом. Ренджун просыпается ближе к рассвету, тело приятно ломит, а в голове запутанным комом перекатываются будто чужие мысли. Он тянется к телефону, стараясь не разбудить Джемина, и чувствует, как следы от ошейника начинают противно ныть. Не отпущу. Это оседает на подкорке мозга, въедается. Ренджун на привязи, не свободен и заперт, следы от ошейника кровоточат и гноятся, поводок натягивают, зовут его назад домой. jaemin: где ты? renjun: нужно было уйти. срочное. jaemin: ты на привязи снова? за поводок дернули и ты сбежал? renjun: это важно. jaemin: это пиздец.