dive in

Ренджун поджимает губы, а Джемин сидит напротив и даже не замечает — у него теплые-теплые глаза, а руки, наверное, снова горячие. Он обнимает Джено за шею и смеется так, что становится противно, потому что это не для Ренджуна и это посмотри-на-меня фальшивый смех. И Джено смотрит. Улыбается, обнимает в ответ, что-то тихо говорит и сам отвечает таким же смехом. Ренджуна тошнит от этих двоих, от себя еще больше. — А нахер мне это нужно? — Джемин криво улыбается и не подходит ближе, не держит, как раньше, не пытается остановить. Ренджун не сбегает, только просит об ответах, об объяснениях, как будто все и без того не остается понятным — Джемину второе место не нужно. Пока ничего серьезного не было, он готов был мириться, а теперь. — Ты сорвешься по щелчку, кинешь меня, как и раньше, а я останусь один. Я не готов быть наполовину важным и кого-то считать таким же. Ничего не выйдет. Давай сейчас забьем. Мне это не нужно. — Что в его голове? — Донхёк наблюдает за Джено и Джемином, сжимает ладонь Ренджуна, гладит большим пальцем в попытке успокоить и двигается ближе. Ренджун глубоко вздыхает — он злится так сильно, что жжет изнутри. И присутствие Донхёка, такое близкое, привычное и родное, вовсе не помогает сейчас. — Он придурок. Забей на него. Ренджун пожимает плечами, отмахиваясь. Придурок, наверное. Может быть, даже хуже. Но не тебе об этом говорить — это не твое, не о тебе и ты не знаешь. Ренджун скалится, только разве что не рычит, потому что знает, что нельзя, такое ничем хорошим не закончится, да и Донхёк не заслужил. Он старается. Он не виноват в том, что Ренджун ошибся. Нужно было оставаться на месте или отвечать на сообщения, когда Джемин писал ему, или поднять трубку, когда тот звонил. Просто так. Ради спортивного интереса, ради чувства вины, что сейчас съедает его, или ради осознания, что Джемин ему нужен, что он важен и что он не наполовину, он — целое все и даже больше. Но Джемину это не нужно, а заставлять Ренджун не может, даже если безумно хочется. — Я пытаюсь, — Ренджун выдыхает сквозь зубы и жмурится до цветных пятен перед глазами, чтобы попытаться отогнать от себя все воспоминания и все желания, и все мысли о том, что Джемин так близко, протяни руку — коснешься, но ему нельзя, он не имеет права. Это никому не нужно. И ему самому это не нужно, потому что Ренджун может безумно долго злиться на себя, но на Джемина он злится тоже — тот сдался, не дал времени понять, когда все только-только начало налаживаться. — Я, блять, не хочу на это смотреть. Но он продолжает, потому что не может оторвать от Джемина взгляд. Не может перестать вспоминать, каково это, когда чувствуешь кого-то настолько близко, когда доверяешь и готов делиться всем на свете, принимать все, что только потребуется, а потом… А потом все исчезает так же быстро, как и появилось. Ренджун в очередной раз чувствует себя загнанным. Пёс на привязи оказывается запертым в вольере — ошейник на месте и привязь на всякий случай тоже, но теперь ни шанса броситься в руки случайному прохожему. Сиди тихо, детка, будь послушным мальчиком и, может быть, тебе позволят вновь подать голос, когда увидишь на территории чужого, когда хозяину нужна будет забота и внимание. Не нужно доверять кому-то еще. — У тебя всегда есть я, — Донхёк пихает его локтем под ребра, отвлекая, и вид у него тревожный, внимательный. Ренджун не понимает, чего в нем больше — благодарности или тревоги. Поводок не натянут — одиноко лежит прямо у его ног, ошейник до предела расслаблен, но дышать легче не становится. — Кому он такой нужен, а? Ты замечательный, а у него в голове ветер и только, это какая-то херня — поступать вот так. Ренджун отмахивается снова, переводит тему, потому что это не херня, это то, что делает ему больно и сводит с ума, что он сам вынудил Джемина это сделать. Хотя это и все еще жестоко — вот так вот отталкивать, зная, с чем ты связался, но Ренджун с этим соглашается, принимает и… Не выдерживает. Он должен был спорить? Или ждать? Или черт его знает, как это работает. Ренджун и правда понятия не имеет, но ему плохо и он хочет забыться. — Плевать мне, пусть будет, что будет, — он смеется и закатывает глаза. Он раздражен, потому что не понимает, по какой причине это должно волновать его. Они с Джемином были близки? Это просто секундная слабость. Этого не должно было случиться. И хорошо, что это закончилось. Лучше так, ведь потом было бы больнее. Ренджун не представляет, как это — больнее. Хватается за идеи о том, что вот так лучше, что он бы не выдержал того, что было бы дальше, что это точно было бы плохо. Он не допускает мысли о том, что все могло быть в порядке, что с Джемином рядом было хорошо, что ему его не хватает, что все это — тупая ошибка и так не должно было быть. Он пресекает эти мысли, но они все равно в его голове каждый раз, когда он видит Джемина. И когда не видит тоже. — Я не думаю об этом. Не вспоминаю о том, что было, — хмыкает Ренджун. — Только когда открываю глаза, проснувшись, и закрываю перед сном. И все время между этим. Джисон смотрит на него с каким-то слишком взрослым сожалением, и Ренджуну снова от себя тошно — он разочарован, потому что говорит это, потому что думает так, скучает, потому что ему не все равно. И это должно было закончиться так давно, но длится целую вечность. Джемин ему нужен, а у Ренджуна из выбора — страдать или смириться. Он делает все и сразу. У него талант. — Ты цепляешься не за то, что нужно. Зацикливаешься на том, что было и как так вышло, а мог бы… — Донхёк мнется, хмурится, подбирает слова так аккуратно, как только может, и Ренджун чувствует его страх, как акулы чувствуют кровь в воде. И да, ему все еще тошно от себя, потому что ему это нравится. Чувствовать чужой страх сродни признанию собственных чувств значимыми — все это не то, что можно просто забыть. Ты не один здесь живой, знаешь? Я тоже могу чувствовать, а ты причинил мне боль и предложил ее игнорировать. И ты будешь расплачиваться за это каждый раз. — Не мог бы, — Ренджун обрывает его, потому что, хоть он и правда хочет знать, эти слова все равно, что спусковой крючок — его захлестнет вся злость, которая так долго собиралась внутри него, и она сожжет их обоих, разрушит все, что осталось. У Ренджуна из возможных потерь — тот самый хозяйский ошейник, собственное тело, остатки души и чужого доверия. Он не готов этим рискнуть, он и так все потерял. Может быть, если бы он не был настолько трусливым. — Я бы не мог, а ты не знаешь, о чем говоришь. Хватит делать вид, что ты пытаешься разобраться. Тебе все равно, — Ренджун выплевывает это и хмыкает, наблюдая за тем, как лицо Донхёка искажается. Давай же, я не хочу чувствовать это один, я не хочу причинять боль ему, но ты — другое дело. Хочу получить все до последнего, хочу чувствовать, как ты разрушаешься, как ломаешься, как я контролирую тебя не хуже, чем ты меня. Тебе ведь это нравится? Знать, что все, что я только могу — для тебя и с тобой? Но сколько ты готов отдать в ответ? Донхёк молчит, скрещивает руки на груди и не уходит. Ренджун принимает это за молчаливое согласие, но знает, что это совсем не так. Он видит, как губы Донхёка дрожат и как он постепенно теряется, а что-то в его глазах потухает. И поводок у ног Ренджуна остается лежать — он свободен, но ссадины под ошейником залечить некому — самому даже смотреть на них страшно. Это ощущается неправильным. Донхёк рядом, в пределах досягаемости, но дальше самого далекого — звезды точно будут ближе. Это как с Джемином, только еще больнее — Ренджун так и не перестает злиться, не может заставить себя преодолеть это расстояние и сделать что-то, просто смотрит на то, как все становится сложнее и запутаннее. — Ты делаешь мне больно каждый раз, как будто… Как будто я во всем виноват. Но это нечестно, — Донхёк выбивается из сил, а Ренджун наблюдает. — Это никогда и не было честным. С чего бы нам начинать делать что-то иначе? — Ренджун пожимает плечами, он чувствует ком в горле, потому что ему бы укусить Донхёка, чтобы больно-больно, чтобы дать понять окончательно, что все это явно не закончится хорошо. Они сломались и больше не работают так, как надо, но Донхёк приходит раз за разом, пока на него рычат, огрызаются, с трудом даются в руки. Он осторожно держит поводок, треплет по загривку и не реагирует, как будто ему плевать. Ренджун знает, что он устал и выбился из сил, но не может не думать о том, что Донхёк только с ним такой, потому что они другие, потому что это про доверие и поддержку, и внимание, и ты-мой-соулмейт-но-тебя-не-хватает признания, и желание сбежать, и необходимость остаться. И Донхёк не Джемин. — Я себя уничтожу. Мне плевать, что будет дальше. Если бы я мог исчезнуть, я бы исчез, — Ренджун смеется, потому что это забавно — ему никогда не хотелось себя беречь, а теперь извините — абонент умер от недостатка внимания, вы больше не можете с ним связаться, вас тоже не было достаточно, но вы настаивали на другом. — А ты… Ты теперь ничего не меняешь. Ренджун не сдерживается и его голос дрожит, старые привычки дают о себе знать. В голове эхом слова Джемина с просьбой заботиться о себе и собственный голос, который все глушит. — Мне с тобой плохо, без тебя еще хуже, я не понимаю, — его гнев оседает на пол слоем пыли и ощущением самой тяжелой в мире усталости. Ренджун ненавидит злиться, потому что за этим стоит только пустота, а он сам — сплошное ничто, которого недостаточно и которое никому не нужно. Ни Джемину, ни Донхёку на самом деле. — Я тебя так люблю, но он… Он особенный. Ты просто не представляешь. Донхёк осторожно садится рядом, тянется, чтобы отстегнуть поводок от ошейника, осторожно дотронуться до воспаленной кожи, и Ренджун позволяет, запрокидывает голову, дает делать все, что вздумается. Хочешь убить — давай, сделай это, чтобы больно, чтобы наверняка и точно-точно. Но Донхёк так не поступает — никогда бы не поступил. Мягко касается пальцами, заботливо дует, шепчет что-то о том, что они справятся, что он мог бы… Мог бы что? — Я ничего не могу, — у Донхёка в глазах гнетущее ничего — Ренджун чувствует, как все обрывается. Ничего и ладно, тогда его это больше не касается. Теперь ты в этом доме один и пусть чужие входят в него, когда им вздумается. Ни защищать, ни беречь тебя больше не хочется — все на тебе, ведь ты взрослый и ответственный, пора бы научиться запирать двери. Ренджун улыбается — ему стоило бы больше думать о себе и не хвататься за все в попытках сделать лучше. У него не выйдет. Он может даже меньше, чем Донхёк. — Знаю. Я тоже, — соглашается он. — Сделаем вид, что так и должно быть. Спасай себя сам, да? Ренджун должен запомнить это. renjun: где ты? jaemin: ??? jaemin: не то чтобы это тебя касалось. renjun: твои драматичные сториз выглядят так, будто тебе хуево. меня это не касается, но если я могу что-то сделать для тебя, то я бы хотел. jaemin: я дома. приезжай, если правда хочешь.