Про Тихона-царевича и волшебного Жар-Птица

Стремительно вечерело. Солнышко ясное покраснело, вспыхнуло напоследок, окрасив небо алым, и скрылось за лесами, за морями. Запахло прохладой, сладостной свежестью, влажной зеленью покрывшихся росой трав да дерев. Вскоре над головой игриво замигали первые золотинки звезд. Тихон-царевич мерил шагами изгородь яблоневого сада, во все большем нетерпении поджидая Жар-Птица. С того станется, уж такой он, вжух и следующим загорелся. К нему, стал быть, остыв. И не обидишься даже, против природы ведь не попрешь, Птиц такой, какой есть - огонь в крови, испепеляющее страстью пламя. А то он не знал, с кем связался. Легче от чего на душе и в наливающемся свинцовой тяжестью сердце не становилось ни капли. Померкли вдруг все до единой звезды разом, светло стало, словно белым днем, и на душе царевича мигом так же в точности посветлело. Сердце вернулось на место, Жар-Птиц к нему назад прилетел! Сверкнул очами цветом драгоценного злата, да улыбкою сахарной, белозубою, пуще же всего ярким сполохом рыжих волос, развеваемых по ветру огненными языками в костре. Приземлился с ночных чистых небес на землю сырую, с грацией черной колдовской кошки, всей разницы, что не на четыре лапки, а на две стройные человечьи ноги. Когда чудо такое чудное, диво в иссиня-черных перьях дивное, подлетает стремглав по земле-матушке, будто стопами изящными ее не касаясь, точно не средь трав, а посреди облаков невесомых плывет, крылья привольно раскинув, сейчас мирно сложенные черным плащом за плечами широкими, сильными; подлетает и руками за шею горячо обвивает, и целует жарко, сладко, взапой, так что коленки тут же и подломись – не до чего во всем свете больше, и в мире подлунном тоже. Однако ж выдохнул Тихон-царевич с облегченьем безмерным, в каком самому себе и то страшно признаться, когда Птиц оторвался от губ его, до боли зацеловав, и увидел царев сын что и на этот раз изменили цвет глаза любимые, с золота на лазурную синь. И ничего вроде другого не изменилося, однако ж другой юноша предстал сей же миг перед ним, добрый да ласковый, который в отличие от чуда в перьях, никогда б ему злом за добросердечие не отплатил и ни с кем не изменил, хоть и тот же кипящий огнем жар у него в той же нечеловечьей крови. А на имя Сережа бы тот ни за что не отозвался, еще и клюнул бы больно в ответ, не зубами, так острым словцом. - Как я рад вновь увидеть тебя, милый друг! – серебром прозвенел среди яблонь тихий Сережин смех. Он глядел и все наглядеться не мог на милые сердцу черты дорогого душе лица. Гладил кудри Тихона пышные, пепельно-русые, между пальцев тонких их пропускал, и нагладиться все не мог никак, и нацеловаться, и наобниматься. Словно век не видались, а не с ночи той, что прошла. – От погони насилу ушел, чтоб им всем! - Та же фигня, - Тихон-царевич горько вздохнул, и засмеялся вслед тотчас же, от радости встречи. Подхватил с земли друга сердечного, росточком ему по плечо, к груди богатырской прижал, закружил, смеясь, в темечко зацеловал, в ушко ракушкой, в уста и в ланита. Тут бы им двоим и предаться бескрайней любви, да вдали верный царевичев конь, Дубинушкой прозванный, сторожко заржал, а Птиц волшебный уж и сам успел насторожиться. Взглядами полюбовники перекинулись, теми взорами все сказав, весь лихой мат-перемат, какой знам им был, лютый самый. - Кто сказал, что, коль в тот раз нас с тобой едва не прищучили здесь, во второй тут искать не попрутся? - Откуда ж знать было, что настолько совсем дураки? - Что ж теперь… - Дело дрянь. - В курсе я, приколись. Дальше-то что с тобой делать будем? Дубинушка просигналил опять. Время нашли, чтоб ругаться! Что, миловаться?! Сейчас? Времечко еще лучше нашли, молодцы. Прежде, чем с глаз прочь куда-то исчезнуть. Фр-р, пронесло. Можно травки еще пожевать. Можно, в яблоневых ветвях, отнюдь не простых садовых деревьев, от любых черных глаз вмиг надежно сокрыться. Но не навсегда.