Про Тихона-царевича и волшебного Жар-Птица

В саду между тем, самых сладких плодов, что быть могут, заклубилася серая тьма, что все вкруг себя поглощала. Дышать не давая, не позволяя и дальше носа не зги увидать. Цвет серый таков был, что мрак черный, по сути, в своей глубине. Под яблони из него, как из мешка за загорками татя, оно все и вывались. Это. ОНО, как у Ужасного Короля. С волчарой кошак, один другого серей. Понимающе ощерились друг на дружку. Мордами по сторонам туда-сюда повели. Уши чутко торчат, любой шорох уловят сей миг и дыханье за версты. До Дубинушки, следует оговориться, травкой хрустящего мирно, ясен-пень, никому из них не было дела. Дел других была тьмущая тьма, серых тварей сюда они и привели по горячему следу. - Здесь они были! – истошно взвизгнул кошак. На три локтя нервно подпрыгнув, со злобою в землю когтями вцепился, как та только не застонала. Попадешься в такие – кердык. Иль если насядет, придавит, тушею непременно задушит. Волчара завыл. Принюхался снова, алчно вывалив похотливый слюнявый язык. У этого прямо на лбу была надпись, крупными буквами, бегущей строкой, такое, что только «запикать». - Были, Ваше Котейшество, точно. Может, тогда, не сей час? - Похоже на то. И на то еще, что эдак нам вскорости разориться! Тебя касается тоже, вшивый бобик, то есть, дружок. Волчара ногой раздраженно за ухом чесать, делая вид, будто кошары шипенья не слышит. Дело тот говорит, да чихать, другого охота ему! По любви, блин, и хрен! Пусть и Птиц тогда без сладкого остается! - Эт кто еще? – выпучил зенки и челюсть до брюха отвисла, зависла над ухом нога. Зверь невиданный. Леопёрд что ль? - Это свои. – схавал кошак мотылька на лету, пожевал мрачно и со брезгливостью сплюнул. Не сытно, невкусно. - Это Ванька-дурак. Летом в шубе. Слыхал о таком? - Как про таких знаменитостей да не услышать. – завистливо рыкнул волчара. - Я ж шубу ему подарил. – послышался горестный вздох. – Заглядение, в точности как у меня! Раз в одних мы с царевичем топли болотах, как вспомню, так жарко. Не фига то, что август сейчас, а я витязь прекрасный в леопардовой шкуре, тут не причем, шубы не скину! И Ванька-дурак победно «Виктории» знак из двух пальцев воздел, помахал им, лыбясь самодовольно. Все б ничего, если б только Сережин то ни был словно опознавательный знак… Кошак и волчара с Ванькою заговорщицки перемигнулись и загоготали, точно все трое гиены. - Втроем чтоб нам этих двоих не одолеть?! Не в счет же Сережа, не будем смеяться. – Их Котейшество потянулся с императорскою ленцой, жестко вздыбил загривок и хвост, щеткой для унитаза. – Ату их! За мной! Царевич нам сдастся вот-вот, попомните мое последнее слово, что будет за мною! Мрак за изгородь раздутой от крови пиявкою перетек и унесся вдаль, ставшего серо-безликим под стать «леопёрда» с собой прихвативши. - Ничего не желаешь мне объяснить, милый друг? Дубинушка аж клеверочком медовым тотчас подавился. Слов человечьих он отродясь не понимал. Не оборотень, чай, там какой-то. Все тон ему говорил, то даже, что род людской скрыть хотел, за учтивостью речи личиною истинной прячась. Птицын тон коняке ясно сказал, что трындец кой-кому. Ох беда, что добрый конь он, а никак не злой бронтозавр!