Про Тихона-царевича и волшебного Жар-Птица

А об чем тут и говорить, чего бы Птиц сам не знал, как и любой другой в этих землях, хоть царь, хоть король он, хоть распоследний босяк? Все здесь Котейшествам принадлежит, вплоть до воздуха, которым все дышат. Жить коли хотят. А охота и кушать. Тем лучше, чем слаще, о, да. Их Котейшество ратует за Птица с волчарой – значит быть посему! Царевичу Тихону Ваньку тогда, чтоб не скучал и не возмущался, если конечно, посмеет, что очень навряд. Питанье царевичей тоже не воздух и, как Дубинушкам, не на травку ж, в смысле, подножный корм, им переходить. Тихону тоже сперва, по голосу показалось, что Птиц уж с ним на ветке сидит, а Сережа исчез. Но нет… И так стало только страшней и больнее. - Я, стал быть, за хвост сам себя ловлю (*см. Билибина живопись), - не сумел сразу обманутый от негодованья продолжить, - Чтобы ни-ни, а тот на дураке уже оженился, шубу в приданное взял, что еще, сердечный мой друг? Надеюсь, не продешевил. - Постой, подожди, все не так! – за руку Тихон Сережу в миг последний успел схватить, когда рука та лилейная пером черным жестким почти вся покрылась, за спиной же крылья грозно взвились. – Только не улетай! Сморгнули жуткие желтые птичьи глаза со звериным узким зрачком. Тронула почерневшее сердце Сережи последняя фраза. Когда он такой, не долго ему и убить, а Тихон-царевич об этом как будто бы вовсе не знает. Верней, вообще не подумал. Точно все равно ему стало на то. - Я сегодня под утро хотел незаметно за тобой вслед пуститься и гори все синим огнем. Пошутить потом хотел, мол, в гнездо свое пустишь, или в пещере твоей на высокой скале не потеснишься ль? – не встретив сопротивления и мысленно с облегчением вдохнув глубоко, но покуда от волненья словно так и не выдыхая, переплел Тихон с лаской нежною их с любимым персты. – Создать видимость нужно было мне, что согласен по правилам их я играть. Что все, чего меня в действительности интересует, шубы да троны, портреты парадные в полный рост при регалиях всех, почет со златом набитыми сундуками, что там еще? Сережка, Сережа, Сереженька, мне один только ты в целом свете и нужен! О присутствующих не говорят, потому Птицу так все от меня и передавай, его касается в точности то. – запутался сам, чего сказать хотел, Тихон, надеясь всем трепещущим сердцем, что поймут его все равно. А уж Дубинушка надеялся как, аж копыта скрестил! Но чу! Волшебство расчудесное все-таки снова прям на глазах совершилось... Оборотилось чудовище страшное добрым молодцем скромным назад. На шею к царевичу кинься – обнять, не перегрызть; так, что с яблоньки оба тут же и хряп. В мягкий густой травы ковер, где прорезвились они до утра самого, почитай. Насилушку при первых солнца лучах лишь оторваться друг от друга сумели. И пустилися прочь, подальше от этих душных земель, где от серости вязкой не продыхнуть, а шерсть кошаковско-волчарская под завязку всю глотку забила, завалила все зенки под козырек. Есть, по счастию, и другие миры – как сказал Ужасный Король, и как же он в этом прав! Жар-Птиц – по небу, царевич, на верном Дубинушке, по земле, все вперед и, без оглядки, вперед. От рассвета да прямо, как говорится, в закат. Где для влюбленных всех завсегда найдется укромный приют. Там и Дубинушка встретил свою Судьбу. Плотвой ее звали. Но эта история уж совсем из оперы из другой.