Если завтра не наступит

      Плывущие завитки пара поднимаются над поверхностью воды. Они пронизывают воздух, дышат конденсатом на тёмную плитку стен и рассеиваются под потолком.       Исчезают.       Гермиона думает о том, что однажды она тоже мечтала исчезнуть. Раствориться в собственной гостиной, наблюдая за тем, как похожие завихрения сигаретного дыма кружатся в своём последнем танце, чтобы потом осесть на одежду запахом дешёвого табака.       Тогда в её голове ещё не роилось такое количество вопросов, на которые она хотела получить ответы. Тогда…       А что было тогда?       Лишь пустота.       В мыслях, в квартире, в каждом дне жизни, лишённом даже сна. Поглощающая, всеобъемлющая бездна, в плен которой она желала сдаться. И, наверное, сдалась бы, если бы судьба не привела её на порог Малфой-мэнора.       Теперь же она боялась исчезнуть, прежде чем получит ответы и пройдёт этот путь до самого конца. По запутанным следам, пролегающим через прошлое, настоящее и будущее. Петляющим по их с Малфоем видениям и теряющимся в кошмарах, что всё чаще настигали её по ночам.       Руки соскальзывают с бортов ванны в парующую жидкость, похожую на расплавленный аметист из-за глубокого фиолетового оттенка — последствия горстки лечебного порошка, на использовании которого настаивает эльфийка, — перед тем, как запихать Грейнджер силой в кафельную ловушку этих стен.       Масла блестят на рябящей глади, словно мерцающие звезды, и Гермиона пропускает сквозь пальцы этот шлейф ночного неба, а после с головой уходит под воду.       Она чувствует в себе это гудящее навязчивое желание, образовавшееся на месте одной из пустот, что прогрызала в ней тоска последние годы. Там ещё много прорех. Много незаполненных, зияющих дыр, требующих, чтобы их залатали, наводнили чем-то новым и живым.       От недостатка воздуха лёгкие облизывает жаром. Потолок ванной комнаты плывёт, искажённый толщей воды, через которую Грейнджер смотрит вверх и считает секунды.       Десять, одиннадцать, двенадцать….       Это решето в груди немеет под натиском температур, позволяя мыслить трезвее.       Она лжёт Гарри, пусть и ради того, чтобы отгородить его от неудобной правды, и не следует рекомендациям Забини, словно её тело лишь расходных материал для миссий Аврората. Она использует Малфоя, целуя его, чтобы получить то, что ей нужно, и полностью игнорирует его собственные желания.       А возможно, она целует его потому что… хочет?       Не важно. Ведь в конечном счёте она совершенно себя не узнаёт. Реже в отражении зеркал и чаще в прокручиваемых в памяти моментах, прошедшего дня.       Двадцать один, двадцать два, двадцать три.       Она хаосазависимая.       Так называет её Малфой, хоть он и не осознает главного. Во всех своих попытках упорядочить бардак, Грейнджер сама в какой-то момент становится его частью.       Наверное, в этом они похожи.       В итоге каждый из них превращается в то, с чем ведёт борьбу. Не в этом ли ирония? Охотясь на монстров, однажды сам пополняешь их ряды.       Вот и она теперь лишь сплав хаоса и страха.       Оцепенение перед лицом притаившейся в темноте угрозы и молчание, когда необходимость что-либо сказать режет глотку. Проигнорированная боль, проглоченная обида и вышедший из-под контроля гнев. Она — это необдуманные поступки на голых импульсах и преднамеренное бездействие. Комок нервов, бесконечное бегство по кругу, упущенные шансы и не зажившие раны.       И всё же она не безнадёжна. Пока ещё нет.       Гермиона выныривает, оставляя всё что может на керамическом дне, среди не растворившихся фиолетовых песчинок, что впиваются в бёдра, когда она садится поудобнее.       Взгляд скользит по рядам пузырьков с зельями, оставленных Руби на самом видном месте, потом возвращается к согнутым коленям, выглядывающим из-под воды.       Она пытается вспомнить, как ощущалось собственное тело, когда оно не было истощено, подобно её разуму. Как двигались руки, вычерчивая руны заклинаний, как наливались в ногах мышцы после погони и как обострялись все чувства в моменты опасности.       Можно ли вообще вспомнить нечто подобное?       Грейнджер не знает, но решает пробовать до тех пор пока не получится.       Мокрые ступни шлёпают по холодной плитке. Вода стекает к ногам, но тут же испаряется с поверхности пола из-за наложенных чар. Вероятно, такие есть в каждой ванной комнате поместья.       Несколько зелий она принимает сразу, бегло прочитав названия, написанные от руки красивым тонким почерком, и ещё пару берёт с собой, чтобы принять их после ужина, на котором настаивает Нотт.       Неизвестно, тянет ли он время или просто намеренно действует на нервы Драко, но Теодор соглашается выслушать их только после того, как они выполнят его небольшое условие в виде внушительного списка горячих блюд и закусок, поданных в столовую мэнора прямиком из конкретного магического ресторана.       Им не остаётся ничего, кроме как согласится, ведь альтернатива с пытками бывшего однокурсника ради информации не привлекает ни Грейнджер, ни Малфоя, хотя по поводу последнего она не была бы так уверена.       Критично осмотрев выпирающие ребра и ключицы, Гермиона заворачивается в полотенце, а после открывает дверь в комнату. Возле кровати её уже ждёт чемодан с вещами из квартиры, и это означает, что ей больше не придётся ходить в одном и том же, используя очищающие чары, или заимствовать одежду из хранилища и ещё…       Это также означает, что Гарри уже здесь. Как и Малфой, Рэмиус и Илай.       Гермиона бросает через плечо последний взгляд на керамическое дно ванны, проглядывающее через фиолетовое марево.       Да, она оставляет всё там, прямо среди мерцающих песчинок, смывая с себя, как грязь, всё то, что прикипело к ней за последние годы бессилия и превратило её в хаос.       По крайне мере, ей никто, включая её, не мешает в это поверить.       Хотя бы попытаться.

***

      — Может уже развяжете? Или кто-то желает покормить меня с ложечки? — хмыкает Теодор, дёрнув руками, завязанными поясом тёмного махрового халата, полы которого распахиваются от движения и открывают вид на голый торс и пижамные штаны.       По всей видимости, Драко вытаскивает его буквально из собственной постели, чтобы потом притащить сюда, и от этой мысли Гермиону отшвыривает в воспоминания о том дне, когда на неё также напали в собственном доме.       Только теперь её не бросает в холодный пот.       Нет.       Она думает о том, что, возможно, однажды с такой же лёгкостью ей доведётся оказаться в противоположной роли. В роли похитителя. И чем дольше она находится с такими людьми как Малфой в одной комнате, тем выше эта вероятность.       — Выглядишь хладнокровнее, чем ожидалось, — бросает Драко, когда Грейнджер останавливается рядом с ним у входа в гостиную.       Им снова не удаётся поговорить. Сразу после того, как они встречаются лицом к лицу после ссоры в его кабинете, Малфой отправляется выполнять условие Нотта, а Гермиона — в свою спальню, чтобы выкроить себе немного времени и подготовиться к очередной сделке с совестью.       Если так задуматься, а есть ли им что обсуждать?       Она совершает глупость, о которой вовсе не жалеет, он совершает ещё большую, притаскивая сюда Тео. И не важно, делают они это ради дела или преследуя каждый свою эгоистичную цель. Любые из этих причин приведут их к одинаковому результату — к ответам.       — Пленники в Малфой-мэноре не такая уж и редкость. Начинаю привыкать, — Грейнджер наблюдает за безуспешными попытками Нотта освободить руки. — Тот человек, что находился в подвале, когда мы с Гарри впервые здесь оказались, кем он был?       Гермиона поворачивается к Драко, но не надеется что он обернётся к ней тоже. Не после того, что она сделала. Но вопреки ожиданиям, их глаза встречаются.       — Тем, кто заслужил такой участи, Грейнджер, — мягко произносит он, и его взгляд соскальзывает ниже, к её губам, прежде чем они одновременно прерывают это, чем оно ни было, возвращая внимание к Теодору.       Она кивает сама себе, неудовлетворённая, но и не удивлённая услышанным.       За одним из похожих ужинов Илай говорит ей: дьявол — он в деталях, и порой лучше оставаться слепым к любым подробностям.       И это правда в какой-то мере объясняет то, как им удаётся делать то, что они делают, и почему Драко отвечает ей именно так.       По этой же причине она не спрашивает, что будет дальше, и не думает о том, как решится вопрос с запретом о разглашении информации о подразделении и самим фактом похищения невыразимца.       Малфой входит в комнату первым.       Оттягивать неизбежное больше не имеет смысла. У каждого из них и так было достаточно времени, чтобы подготовиться к разговору, пока домовики ресторана «Дорчестер» трудились над столом со свойственной им прилежностью, даже не подозревая, что происходило под крышей этого дома.       Например, в той комнате с тёмно-бордовыми стенами и коробками, заполненными вещами погибших людей, где Драко оставил Нотта под куполом заглушающих чар и под охраной Грейвса.       Или в непримечательном рабочем кабинете, где Поттер и Кросби разбирали стопки бумаг, в надежде найти дом под номером двадцать девять из её сна, после того как Грейнджер наконец-то обнаружила то, что объединяло всех жертв.       Или в хранилище, заваленном вещами для заданий, и в подвале, который никогда не бывал пуст слишком долго.       В любом из уголков этого поместья.       — Хотелось бы знать, какого дракла здесь происходит, но вы ведь не будете отвечать на вопросы, только задавать их, да? — Нотт даже не вздрагивает, когда палочка Малфоя нацеливается на него. Движение руки — и пояс халата соскальзывает с запястий Тео. Второе — и три стула отъезжают от накрытого стола. — Ужин в узком кругу? Я слышал, в доме есть ещё люди.       — Когда ты выдвигал условия сотрудничества, количество персон не оговаривалось, — ровно отвечает Драко, пока Гермиона и Нотт занимают свои места.       — А как тебя сюда занесло, солнышко? — взгляд Тео соскальзывает с фигуры Малфоя и касается её лица.       — Считай, что эта информация засекречена Авроратом, — язык наливается тяжестью, хотя она даже не собирается говорить о МРаК, только вскользь касается данной темы мысленно, но этого оказывается достаточно, чтобы магический контракт напомнил о себе.       — Как и та, что вы хотите из меня вытянуть? Только моя действительно засекречена, а не… — он показывает пальцами знак кавычек перед собой. — Что ж, сразу к делу? Или дождёмся десерта?       — Как тебе угодно, — Грейнджер опускает салфетку на колени. Пальцы рук немного подрагивают от того количества усилий, которые она прикладывает, чтобы выглядеть действительно хладнокровной. Не виноватой, не заинтересованной и не жаждущей послать к чёрту все эти прелюдии. И не той, кто на поле боя, находясь в самой гуще событий, был всего в шаге от дезертирства.       Ей приходится переключить фокус на сервировку, лишь бы лишний раз не думать о неправильности происходящего.       По два варианта вилок, ножей, ложек и бокалов. Графины с соком и декантеры с виски, перекликающиеся цветом стекла с зелёными стеблями цветов из композиции в центре стола. Горящие свечи в серебряных подсвечниках, и обилие блюд под чарами стазиса, чтобы оставаться горячими.       Что ж, допросы в Малфой-мэноре могут выглядеть и так, если ты на хорошем счету у хозяина дома.       Она достаёт палочку из кобуры на бедре и развеивает магию, позволяя ароматам шквалом обрушится на них и на некоторое время лишить всех необходимости продолжать диалог.       До первых закусок и осушённых до дна бокалов с разным содержимым. Гермиона останавливает свой выбор на воде.       — Тогда я хотел бы начать, хотя… — Тео наливает себе виски ещё на два пальца, общаясь к Малфою. — Просто интересно, как ты это решишь потом? Закопаешь мой труп в саду? Или понадеешься на силу нашей дружбы? Я бы не ставил на последнее…       Нотт замирает, не договаривая.       Их взгляды с Драко скрещиваются, и в повисшей тишине происходит что-то, что Грейнджер не доступно. Наверное, потому что это происходит только в их сознаниях.       Легилименция…       — Ублюдок, — шепчет Нотт, разрывая зрительный контакт. — Сколько раз ты это проделывал со мной?       — Не так уж и много.       Дьявол — он в деталях, — снова шепчет ей голос Кросби, и Гермиона почти ненавидит его за то, что эти слова являются чистой правдой.       И когда на одну противоречивую деталь в этой ситуации становится больше, она ощущает как теряет баланс. Как неконтролируемо напрягаются её плечи. Как в солнечном сплетении зарождается тепло, но не то хорошее, греющее изнутри, а обжигающее и грозящие вырваться наружу потоком слов.       Грейнджер закусывает внутреннюю часть щеки, чувствуя, как от боли сводит скулы.       — Почему бы тебе просто не вскрыть мне голову и не взять то, что тебе так необходимо, — всё напускное веселье исчезает из тона Тео. Оно сменяется тем видом тихой ярости, который сопровождает лучшие круциатусы, способные выворачивать жертву наизнанку.       — Мне не нужны твои знания, мне нужны выводы, к которым ты придёшь с помощью них, и к тому же, — Малфой делает паузу. — Ты сам всегда рассказываешь всё, после того как обвиняешь меня во всех смертных грехах. Это не первый наш разговор, но, надеюсь, последний.       — Поверить не могу, что такую скотину, как ты…       — «Называю своим другом», — заканчивает за него Драко. — Ты почти всегда говоришь одно и тоже.       Гостиная погружается в молчание на несколько напряжённых минут, которые разбавляет только бушующий ветер, чьё завывание за окнами хоть как-то отвлекает Гермиону немого разговора между Малфоем и Ноттом.       От ощущения чужой наэлектризованной магии, которая не может найти выход без проводников в виде палочки и произнесённого заклинания.       От того, как Тео косит взгляд на недостаточно острый серебряный нож, на лезвии которого играют блики от свечей.       И снова эти детали, детали, детали… Что так умело превращают её не просто в наблюдателя, а в вовлечённого зрителя какой-то драмы, разыгрываемой на сцене под грохот оркестра.       — Однажды я обнаружу какую-нибудь несостыковку или ты попросту ошибешься и тогда… Тогда я выковыряю свои украденные воспоминания из твоей башки собственноручно. И вряд ли тебе это понравится.       — Знаю.       — Хорошо, — цокает языком Нотт, будто действительно сдаётся. Как обычно сдаются все те, кто знает, что им не победить. С намерением сохранить хотя бы жалкие крупицы благородства, даже будучи обезоруженными и загнанными в угол.       Наверное, она могла бы удивиться тому, что эта комната не лежала сейчас в руинах и не была оглушена криками, если бы не знала, что значит сдаваться, оказавшись прижатой к стене собственным другом.       Их отношения с Гарри в последний год были похожи на такие вот компромиссы.       Подвергающие сомнению здравый смысл и всё равно ощущаемые как нечто правильное, хотя бы потому, что просто невозможно было представить, каково это скрестить в дуэли палочки с тем, кому ты с особенным трепетом заворачивал в цветастую бумагу подарки на Рождество в свои одиннадцать.       — И в чём же причина моего нахождения здесь?       Грейнджер делает глоток воды, перед тем, как начать.       — Предположим, на третьем курсе в Хогвартсе я использовала маховик времени, — Тео застывает, вперяя в неё взгляд.       — Так-так-так, — усмехается он, но всё равно ещё звучит довольно раздражённо. — Маховик на третьем курсе? Боюсь представить, какие игрушки были у тебя на пятом.       — Лучше тебе не знать, — нервно облизывает губы Гермиона и после делает несколько глотков воды, чтобы избавиться от этого навязчивого першения в горле. Вопрос, который она хочет задать последние часы, словно дерёт ей глотку. — Чисто теоретически, мог ли маховик каким-то образом показать будущее?       — Чисто теоретически, возможны слишком многие вещи, мне нужно больше подробностей.       Малфой совсем не вмешивается в их разговор, только слушает, пока Грейнджер рассказывает всё то, что было связано с их видениями, прерываясь на уточняющие вопросы от Нотта. В какой-то степени Тео отвлекает этот рассказ, возвращая в его жесты часть той расслабленности, которая присутствовала в нём с самого начала.       И которая, как и её хладнокровность, являлась неумелой почти безыскусной подделкой.       Слова слетают с языка легко, ведь он всё равно ничего не запомнит. И ей бы чувствовать себя виноватой по этому поводу, но Гермиона в очередной раз откладывает сожаления в долгий ящик.       — Нестабильный и до конца неизученный магический артефакт, использование которого зачастую имеет непредсказуемые последствия в руках тринадцатилетки? Да, такое вполне могло вызвать некоторые аномалии. Особенно, если добавить сюда шалящие гормоны, на фоне которых при выбросе адреналина у юных волшебников могут происходить всплески беспалочковой магии, — Нотт выглядит задумчивым. — Вероятно, когда ты влепила Малфою по роже, твоя магия вошла в контакт с маховиком и с магией Драко и привела к…       Он обрывает себя на полуслове и откидывается на стуле. Его затуманенный взгляд шарит по столу. Скользит от одного подсвечника к другому и задерживается на графине, в преломлениях стекла которого играют отблески света от камина.       — Что-то не так? — интересуются она, хотя какая-то её часть противится тому, чтобы отвлекать его от размышлений.       — Маховики не показывают будущее. Это не шары для прорицаний.       — Ты ведь говорил, что чисто теоретически…       — Да, возможны многие вещи, но я просто хотел узнать больше подробностей, а не только расплывчатые формулировки вроде «предположим, в тринадцать лет меня больше интересовали прыжки во времени, нежели мальчики», — Тео фыркает, а Гермиона замечает тень улыбки на лице Драко.       — Рада, что вы находите это забавным, — качает головой она, думая о том, что их непринужденность это какая-то уродливая форма защитной реакции. Как безумный смех заключённого перед поцелуем дементора. — И всё же, некоторые фрагменты, что мы видели, уже сбылись.       — И другие тоже сбудутся, если это то, о чём я думаю, — Нотт делает паузу, снова теряясь на пару мгновений в своих мыслях. — Опять же, маховики не имеют ничего общего с прорицанием, но они имеют очень много общего с временными ветвями вероятностей, и если вы каким-то образом заранее знаете о предстоящих событиях той ветви, на которой находитесь, то поздравляю, скорее всего она замыкается в кольцо.       — Временная петля? — произносит она быстрее, чем успевает ужаснуться собственной догадке.       Руки тянутся к декантеру с янтарной жидкостью почти на автомате. Начинать этот вечер со стакана воды было ошибкой.       Она мажет взглядом по Драко, пытаясь прочитать эмоции, но его выражение его лица совершенно не поддаётся расшифровке.       — Да, но по всей видимости с сохранениями частичной памяти одного из циклов. Звучит круто, да? Вот только, если верить гипотезе самосогласованности, в соответствии с которой любые ваши действия уже являются частью хронологии событий, то изменить или разорвать петлю невозможно. Уже не так круто, правда?       — Это ведь не мы её создали?       На самом деле Грейнджер уже знает ответ, но необходимость продолжать проговаривать все приходящие на ум вопросы, едва ли можно подавить, когда что-то похожее на панику закручивается воронкой в её груди.       Третий курс в Хогвартсе даёт ей слабые представления о маховике, о законах времени и о том, к чему приводят попытки его обмануть, но даже этого хватает, чтобы понимать некоторые вещи.       — Двух школьников и одного маховика недостаточно для создания чего-то подобного.       — Есть ли другие варианты? Чем это может быть, — от того, сколько надежды звучит в её вопросе, становится тошно.       — Варианты всегда есть, но этот более логичный. Если бы я как минимум мог посмотреть воспоминания в омуте памяти и увидеть, как это происходит вживую, то, думаю, сказал бы больше.       Она находит на ощупь кольцо и прокручивает его по часовой стрелке несколько раз, но это не помогает. Даже наоборот. Гермиона впервые ощущает желание сорвать украшение с пальца и отшвырнуть его от себя. Словно оно в чём-то виновато.       Или словно оно каким-то образом всегда являлось подсказкой.       — Расскажи всё, что знаешь о временных петлях, — говорит Грейнджер и перекатывает между пальцами ножку бокала.       Полоска светлой кожи на том месте, где раньше была ухватившая себя за хвост змея, зудит и заставляет чувствовать себя в какой-то мере голой.       Она снимает кольцо впервые за последние десять лет.       И впервые за последние десять лет отчётливо ощущает, как движется время. Не какое-то абстрактное понятие, а её личное время. То, что когда-то было для неё отведено.       Она чувствует, как утекают секунды и минуты, превращаясь сначала в часы, а потом в бурный поток, который стремительно несётся вперёд, обрываясь где-то там, за горизонтом событий крутым утесом.       И если бы течение жизни было похоже на течение реки, то через пару крутых поворотов их ждал водопад, падение с которого не представлялось возможным пережить.

***

      — Не могли бы взяться за руки? Что? С чисто научной точки зрения, мне интересно, как это происходит.       Нотт выглядит слишком расслабленным для того, чьи воспоминания должны подвергнуться изъятию через каких-то пять минут.       На самом деле, он выглядит так каждый раз.       Напускная бравада, которая всегда делает этот процесс менее неприятным для самого Драко. Ещё одно грёбанное одолжение в копилку всех тех, на которые к нему была щедра судьба, — это та уродливая дружба, что однажды их всех связала.       Они были ей скованы, как каким-то проклятием.       Позволяли вмешиваться друг другу в свои жизни, в память и даже во сны, лишь бы не смотреть на то, как кто-то из них корчился в агонии из-за последствий сделанного выбора.       Что было глупо и разрушительно, и в конечном счёте перемалывало их всех по очереди.       Какая нелепая череда ненужных жертв.       Забини, Паркинсон, Нотт…       Каждый из них должен был возненавидеть его слишком давно, но только Блейз смог хотя бы попытаться это сделать.       — На самом деле, я не рассказал вам ничего такого, из-за чего стоило бы лишить меня воспоминаний об этом прекрасном вечере, — раскачивается на стуле Тео, царапая паркет. И Малфой заставляет себя поверить, что его передёргивает именно из-за мерзкого скрипа лакированных ножек о дерево, а не из-за того, что в словах Нотта под всей фальшью слышатся отголоски надежды. — И ради таких пустяков точно не стоило меня похищать.       — Дело не в том, что ты рассказал, а в том, что увидел.       Драко распахивает окно и закуривает сигарету. Он опирается бедром о подоконник и разворачивается так, чтобы незначительного поворота головы в сторону было достаточно для наблюдения и за комнатой, и за тонущими в предрассветной дымке окрестностями поместья.       Остаётся совсем немного времени до того, как он опять расколет свою душу. И пусть удавиться тот, кто считает убийства самой страшной вещью, на которую способен человек.       Малфой видел и делал вещи во много раз хуже.       О некоторых из них теперь знает и она. Но почему-то…       Почему-то Грейнджер продолжает смотреть на него не как на чудовище. По крайне мере, большую часть времени.       Порой Драко всё же ловит этот ужас в её глазах, но он никогда не задерживается там слишком надолго.       Как и сегодня. Когда Гермиона понимает, что он делал с Тео.       Но всё равно… вот она. Идёт прямо к нему, уверенно пересекая комнату, и садится рядом на подоконник, спиной к рассвету.       — Он нам нужен, — тихо произносит Грейнджер, но Малфой уверен, что Нотт всё слышит.       — Хочешь, чтобы я оставил ему память?       — И чтобы позволил ему изучить механизм возникновения видений.       — Это нарушит…       — Не смей, — выдыхает Гермиона, качнув головой. — Я почти каждый день участвую в том, что нарушает целый свод законов и, если ты ещё хоть слово мне скажешь…       — Ладно, Грейнджер, — удивляя то ли себя, то ли её соглашается он, даже не попытавшись дать отпор, просто потому что… какая разница?       Какая разница, согласится он сейчас или спустя минуту, час, день? Если он всё равно поднимет перед ней белый флаг.       Какая разница, что сделает Нотт, уйдя отсюда с тем, что теперь знает, если они прямо сейчас могут находиться на пороге новой войны или другой неизведанной угрозы?       Какая разница, если, возможно, без Тео они даже не доживут до последствий этого решения.       Какая разница, если она говорит ему:       — Пожалуйста.       А потом:       — Спасибо.       Когда Нотт уходит через камин в холле и треск пламени от летучего пороха ещё какое-то время эхом разносится по коридору, едва достигая гостиной.       Они не провожают его, а Драко ничего не объясняет, молча указывая на дверь. Какой-то невидимый груз оставляет его плечи после того, как Тео покидает это место, помня о том, что он здесь вообще был.       И на мгновение становится неважно, что, может быть, завтра он решит совершить невероятную глупость, а Маркус попытается стереть Малфоя с лица земли за то, что он осмелился поступить так, как давно хотел.       А может быть ему становиться неважно, потому что всё происходит так, как должно происходить, и любые их решения давно вписаны в структуру той петли, в которой они застряли, словно в ловушке.       Зажигалка щёлкает снова, и их взгляды встречаются, после того как на мгновение задерживаются на языке пламени. Его почти не мигающий и её изучающий, иногда соскальзывающий к дыму, выпускаемому тонкой извивающейся нитью изо рта.       — Это мой способ поставить мир на паузу, — трактуя интерес Грейнджер по-своему, говорит Драко. — Хотя бы на пять минут послать всё к чёрту.       — Это работает?       — Не всегда.       Малфой протягивает ей сигарету. Кончик тлеет багровым, захватывает внимание, и Гермиона смотрит на него, словно загипнотизированная.       Так же, как он смотрит в этот момент на неё.       — Я как-то пыталась начать курить, — говорит она, колеблясь, прежде чем коснуться пальцами мятого фильтра. — Но не срослось.       — Обычно эти истории начинаются как-то вроде: я как-то пыталась бросить. Но всё, что касается тебя, едва ли попадает под определение обычности.       Грейнджер несогласно мычит, делая первую затяжку, и случайно сбивает пепел себе на колени. Белые хлопья ложатся на тёмную ткань штанов, и он бездумно смахивает их ладонью, не успевая себя остановить.       Драко не уверен, закашливается ли Гермиона поэтому или потому что она просто не умеет курить.       — Втяни дым в лёгкие, не задерживай его в горле.       В уголках её глаз собираются слёзы, которые она смаргивает перед новой попыткой.       Вдох.       — Мои истории совершенно обычные.       Выдох.       — Ну так расскажи.       На какое-то мгновение ему кажется, что она сейчас отшутится или просто промолчит, но её голос сначала вспарывает тишину, а потом по ощущениям и собственные связки, заставляя звучать это признание на грани шепота.       — Когда мы развелись с Роном, — начинает Гермиона. — Я не знала как жить дальше.       Ветер треплет их волосы, забирается под одежду, крадя тепло, и раздувает дым, не оставляя от него даже лёгкой вуали.       И какая-то часть его, не готовая к этому рассказу, жалеет, что ветер не умеет делать то же самое со словами.       Вынуждать их бесследно растворяться в воздухе.       — Не потому что сказки о том, что любовь длится вечно, оказались неправдой. И не потому что всё изменилось, абсолютно всё, и к этому пришлось привыкать. И даже не потому что было больно.       Поздняя осень дышит им в спины через открытое окно.       Может, именно она виновата в том, что лёгкие Грейнджер полны дыма, а слова честности?       Может, именно эта треклятая осень и мир, поставленный на паузу одной лишь зажжённой сигаретой, позволяют им сидеть здесь, говоря о прошлом, вместо того чтобы думать о будущем, которое всё давно решило за них?       — Я не знала как жить дальше, потому что мне не нужно было ни за что сражаться. Его проблемы с ногой были моим полем битвы, вызовом, возможностью снова кого-то спасти. Я таскалась с ним по врачам, пыталась уговорить поработать с магловским психологом… Знаешь… — Гермиона тихо смеётся. — На это действительно подсаживаешься, когда с первого курса только и делаешь, что выживаешь или помогаешь кому-то выжить.       — Он ушёл от тебя? — спрашивает Драко, понимая, что даже никогда не задумывался, кто был инициатором разрыва.       — Можно сказать и так. Нам всем нужно было жить дальше. Но тогда я не знала как, — её пальцы нервно перекатывают фильтр между подушечками. — И вот в одно утро по дороге на работу я купила пачку сигарет, только потому что он курил последние годы. Я не знаю, о чём тогда думала… но не смогла, меня чуть не вывернуло от первой затяжки. И тем не менее, я покупала пачку за пачкой и жгла сигареты, как чёртовы благовония, в гостиной. Но не более того.       — Мне стоит переживать, что гостевая спальня, в которой ты живёшь, провоняла табаком?       В этот раз она смеётся громче. И намного искреннее.       — О, нет, когда мы стали работать над этим делом, для меня нашлось намного больше якорных точек, позволяющих вариться в прошлом, чем нужно, — усталая улыбка трогает губы Грейнджер, но порыв ветра из распахнутого окна отбрасывает её волосы вперёд, закрывая лицо.       Хочется их убрать. Преодолеть это ничтожное расстояние, разделяющее их, податься вперёд и…       — Обычная история, — щёлкая несколько раз зажигалкой, чтобы занять руки, произносит Малфой. Его голос против воли сочится иронией. — Крайне типичный сюжет.       — Я уверена, что это не единичный случай в мировой истории.       Он бы поспорил.       Она вся являлась абсолютно единичным случаем. Катастрофой. Личной бедой.       Шестеренки в его мозгу бесконечно крутились, стараясь классифицировать уровень её опасности. Просчитать какое из прикосновений станет для него последним, перед тем, как Малфой потеряет контроль и больше не сможет удерживать между ними дистанцию.       Он был уверен, что способен отследить какая по счёту из её улыбок однажды настигнет его подобием империуса. Чем-то, что сможет беспрекословно подчинить чужую волю. Каким-то особенным видом магии, из-за которой хотелось, чтобы не было никаких видений.       И не было ничего из того, что произошло после той ночи на Миядзиме, когда их ещё разделяла пропасть между балкончиками, но любопытство уже брало над ними вверх.       — Ты ещё злишься? — «на меня» так и остаётся непроизнесённым.       Гермиона возвращает сигарету. Несколько последних доз никотина, растекающегося по венам, оказываются бессильными перед мыслями в его голове.       Поздняя осень дышит им в спины, но вовсе не она виновата в том, что Драко вспоминает, что та ночь в доме Даичи оборачивается кошмаром. А после Грейнджер следует за ним по пятам, как за раненым зверем, будто чует кровь и не может противиться инстинктам.       — Я всегда на тебя немного злюсь.       Когда он поднимается, чтобы уйти, Гермиона смотрит на него так, словно он говорит нечто пугающее и волнующее одновременно. И Малфой не понимает почему, пока их руки почти не сталкиваются, одновременно потянувшись к окну.       Он прикрывает гуляющие от сквозняка створки окна с глухим стуком. С таким же глухим звуком в его сознании рушится одна из стен, за которой он держит каждое грёбанное воспоминание из будущего, связанное с ней.       — Я это уже говорил?       — Да.       Конечно. Иначе не могло и быть.       — В одном из моих снов, — зачем-то уточняет она, заставляя оставшиеся ещё стоять барьеры окклюменции в его голове задрожать, как гладь воды, потревоженная брошенным камнем.       — Значит, я тебя снюсь, — не совсем вопрос и не совсем утверждение. То, как Грейнджер теряется от этих слов, заставляет последние преграды пасть, и видения заполоняют его мозг, как навязчивые грёзы.       Хочется поддаться им. Поддаться магии осенних рассветов, проведённых у окна с одной сигаретой на двоих, что так умело развязывает язык. И поддаться слабости, что вызывает в нём Гермиона, или то, чем они против воли оказались связаны, но Драко не позволяет себе этого.       Грохот возводимых обратно стен отдаётся эхом в черепной коробке.       — Мне бы стоило пожелать тебе добрых сновидений. Но солнце уже почти взошло.       Лучи, пробившиеся сквозь ветви деревьев в саду, падают на паркет, прочерчивая между ними полосы. Они тянутся к стенам и ползут по ним, эфемерные и неуловимые, но так сильно похожие на границы, которые не стоит пересекать.       И Малфой делает шаг назад.

***

      Двадцать девять.       Табличка с номером дома на ржавых цепях раскачивается очень медленно. Не так, как в её кошмаре. Или в видении, в котором она впервые видит это место. Протяжный стон металла режет слух, и Гермиона морщится.       — Это он, — шепчет она, находя наощупь руку Гарри, фигура которого скрыта под вязкой массой дезиллюминационных чар.       Холодок от макушки головы ползёт по шее вниз, пуская россыпь мурашек.       Два дня назад Поттер подтвердил, что у Агнесс Бишоп, одной из жертв, погиб сын во Второй магической, что окончательно связало всех жертв.       Пока Нотт посвящал их с Драко в сложное устройство временной петли, Гарри и Рэму удалось составить список из сотни домов с номером двадцать девять, а после сократить его до шестидесяти, сужая радиус поиска до юго-восточной части Англии, в которой были совершены остальные убийства.       Ещё день, уже не без помощи Гермионы, был потрачен на выборку наиболее подходящих для них целей, и им удалось уменьшить список до тринадцати пунктов. Искали немолодых, преимущественно одиноких волшебников, среди родственников которых имелись жертвы войны.       Среди оставшихся восьми этот дом был пятый по счёту.       Она узнает его сразу, как только её глаза достаточно фокусируются после очередного скачка через пространство, хотя образы в её голове успевают потерять чёткость и контраст. Практически размываются, переставая быть чем-то настоящим и становясь лишь отголоском забытого сна.       Но этот дом, он реален. И они находят его. Находят прежде, чем в нём случается то, что обычно заставляет её появляться на порогах таких домов.       — Установим за ним слежку и будем ждать, — Поттер тянет её назад, к тени деревьев. — А сейчас уходим, пока нас никто не заметил.       И словно в подтверждение его опасений окна вспыхивают жёлтым. Свет вспарывает сумерки, окрашивая их в тусклую охру в радиусе метра.       Грейнджер кидает последний взгляд на дорожку, ведущую к ступеням. На очертания двери и крышу. Пытается запомнить каждую деталь, но сознание вместо того, чтобы сфокусироваться становится вязким и неповоротливым. Неподчиняющимся ей.       — Это случится перед тем, как выпадет первый снег, — говорит она, не своим голосом.       — Ты уверена?       Поттер сжимает её ладонь несколько раз, привлекая внимание.       — Гермиона?       Перед глазами оживают картины её сна. Разлом в крыше дома и падающие белоснежные хлопья. Голос Малфоя, говорящий, что скоро всё встанет на места.       Не уверена. Она ни в чём не уверена.       Но что-то внутри неё сжимается от страха, когда Грейнджер опускает взгляд себе под ноги. Ботинки вязнут в грязи, усыпанной жёлтыми листьями. Первые холода наступят скоро, и если она права, то у них совсем мало времени.       — Уходим, — Гермиона кивает, забывая о дезиллюминационных чарах. — Сейчас.       И в следующую секунду их утягивает аппарация.       А до начала конца остаётся не больше месяца.