Аммонификáция (гниение)

Ран сам не до конца понимает, что ему так нравится в парне, который постепенно сходит с ума. Санзу с каждой дозой становится все хуже, на что Ран лишь качает головой, продолжая всматриваться в кристально голубые глаза. У Санзу, кажется, есть очень многое, что так неуловимо. У него лишь пара вещей, точно рассчитанные суммы для новой партии веществ и полупустая квартира, но пустота помещения заполняется чужой уверенностью в его собственном превосходстве. Для Рана это звучит так, он это видит сквозь синеватую пелену, сквозь закатанные белки с проступающими разбитыми венами. Красные ветви расходятся беспорядочно, густыми кронами, что издали кажется, застилают всю белизну неба с голубым солнцем. Санзу не думает, что он божество, он лишь проверяет то, что дано ему в единственном экземпляре. Это не эксперимент и Санзу не ученый, который после каждого принятого препарата мог бы вести запись в потрепанном дневнике. Это не интересно, ненужно, но только для него. Для Рана это смело, так отказываться от жизни, выкидывая, и пробуя снова поймать ее в полете. Этого хватает, чтобы смотреть не отрываясь. Для проходимцев достаточно отвратительно, тощее тело с выпирающими не то костями, не то живностью, что шевелится под кожей, натягивая ее в промежутках сердечных ритмов. Для парня с двумя косами занимательно смотреть на вздымающуюся через раз грудную клетку, которая со временем стала лишь хлипким препятствием, для пробирающегося через нее глухого звука. Санзу хочет выкрутить себе руки. Заводит за спину, почти соединяя лопатки, то выкидывает наверх, за голову, потягиваясь. Сейчас это кажется лишней частью тела, что только приносит новую порцию боли. Вены натягиваются изнутри в жгуты, их словно сворачивают, как мокрое белье, выжимая. Кончики пальцев подрагивают даже не в такт ресницам, начинают стучать по влажной простыни в своем немелодичном ритме, наперекор сердечным импульсам. Он прогибается в спине не по желанию, а из-за замыкания нервов. Голова откидывается глубоко в подушки, и он замирает. Очередная попытка взять новую порцию воздуха оборачивается резким чувством тошноты. Становится душно, а запах пыли застревает в носу. В глотку словно высыпали угольные скопления из фильтров пылесборника. Они оседают серой массой внутри, на стенках трахей. Санзу хочет выдавить эту черную слизь, это фантомное ощущение грязи внутри преследует его последние недели. Его тошнит с колким кашлем и густыми разводами на простынях. Кроме белых капсул, связанных между собой оливковыми тягучими выделениями ничего нет. Ран смотрит на это с сожалением и лёгким разочарованием. Сегодня без крика и надрывов. Сегодня Санзу выиграл свою жизнь достаточно легко. Конец всегда обозначается линией, когда все съеденное лезет наружу в обратном порядке, пересказывая прием часовой давности. Санзу приподнимает голову, насколько хватает сил, смотрит в упор. — Меня называют отбитым из-за того, что я принимаю порошки, — он откидываться назад, не в силах держаться ровно. Взгляд плывет, а глаза словно запотевают, оставляя в памяти отблески лиловых огней. Парень морщится, стараясь быстрее смыть горечь от желчи с кончика языка,— но мне кажется, самый отбитый здесь ты. Нравится смотреть, как другие страдают? Ран потирает переносицу, поджимая губы. Подается вперёд, опираясь локтями на колени. Сидел последний час почти без движения, пока глаза бегали по выгибающемуся от боли телу напротив. — Это необычно. Твоя борьба за жизнь. Ты словно сам ее садишь на крючок, бросая в воду, стараешься держать ее за приманку, как можно дольше, а затем вырываешь обратно целую. Это все,— он заминается на последней фразе, только сейчас приходя к осознанию,— так тупо. В ответ раздается протяжный стон, заканчивающийся кашлем. У Санзу першит где-то между лёгкими. Хочется разворошить всё изнутри, только не достать рукой. — Целую? Переспрашивает словно сам у себя. Затем хрипло смеётся. — Ра-а-ан, — тянет с ухмылкой, а глаза начинают слезиться, и голубое море окрашивается в бордовый цвет, первая маковая капля собирается у белоснежных ресниц, — ты ничего не знаешь. Возможно, каждый раз, когда я достаю ее, она уже не принадлежит мне или остаётся только малая часть. Объедки, которые я снова и снова нанизываю. Это закончится и скоро ничего не останется. Он выдыхает тихо, в последние дни даже короткие диалоги даются с трудом. Каждое слово впивается спицами в шею, преграждая ход воздуху, отзываясь под кожей под конец фраз. Иначе он не видит причин, почему боль наваливается с новой силой. Пытается прочистить горло, оставляя пару красных точек на белой простыне, продолжая. — Ты гриф или гиена? Ран морщится от такого грубого сравнения. Он не животное. Хоть и в глазах играет неуловимая дикость. Его взгляд кажется всегда голодным до Санзу или до его мучений. Рана не особо интересует разграничение, которое является ключевым. Не задает себе вопроса, на который так трудно и неприятно получить ответ. — Я не собираюсь тебя есть. Санзу хочется откашляться от этой фразы. Он не играет бедствующего, но каждое движение словно под запись на пурпурную киноленту. Это чувствуется кожей. Чужие глаза вяжут, сковывая в движении. Санзу неприятно и тяжело, он не понимает, к чему все это. — Тогда почему ты смотришь, как я разлагаюсь? Дышать все труднее, словно изнутри стенки цветут плесенью. Споры оседают, разрастаясь по плевре легких, фиксируя орган, затрудняя диафрагме создавать новое сокращение. На выпирающих голых бедрах, кажется, отслаивается кожа. В этих местах она особо натянута бледная, белая, что может и виднеется угол кости, которая прорвалась через тонкий лоскут живой ткани. Санзу мерещится, но даже если это правда, такие вещи станут логичным следствием его образа жизни. Он более чем спокоен, пока всему есть объяснение. Ран молча встаёт и уходит из комнаты. Санзу пытается наклонить голову в сторону появившегося движения за пределами кровати. Очередная горсть накопленных сил моментально тратится на желание посмотреть на происходящее. Затекшие веки мешают, организм хочет отменить лишнее поступление света, подавая болезненный сигнал в затылок. Изображение режется гнойными полосками, что тянутся от верхнего ряда густых ресниц, местами отдавая бордовым цветом. Ран уходит от ответа в буквальном смысле, вопрос начинает душить тугой веревкой, которую он быстро режет в лоскуты, заставляя себя переключиться на другие вещи, но остатки прилипают к рукам. Рано или поздно, ответ придет к нему сам, как бы он этого ни хотел. Санзу подрывается, слишком быстро для его состояния, бросает пару громких слов тому в след, перед тем как окончательно провалиться темноту. — Но кажется, моя душа цела. Хотя даже не знаю, верю ли в нее. Тело распадается и ноет. Но эта нематериальная хрень явно избежала влияния материальных таблеток. Хорошо иметь что-то по-настоящему целое, но не существующее? — уголки губ ползут вверх, а глаза начинают закатываться. — Может из-за этого иногда чувствую счастье, вроде это так называется, если я… Он теряется, последние слова выпадают в осадок, тонкая нить сознания выскальзывает из рук легко, без сожалений. Ран замирает в проходе и словно подхватывает чужое дыхание как эстафету, его грудь начинает вздыматься тяжело. Резко оборачивается на тишину, как на самый громкий звук. Внезапное молчание заставляет начать что-то сжиматься и скрестись под солнечным сплетением. Она тяготит и тянет словно за косы. Ран пытается зарыться в выбитые пряди, чтоб ощутить хоть что-то извне, а не выгорающую спичку тревоги внутри. — Мое тело здорово, кажется... — лёгкое покалывание у корней приводит в чувство с новой силой, — Только вот душа неизвестно где. Он фырчит, резко откидывая голову в сторону, больше не изучая тело, лежащее перед ним. — Может ты забрал мою? Или я тебе ее отдал? Ран скалится, начиная подходить ближе к бордовым брызгам, что виднеются сквозь сбитые пудровые пряди. — Может моя душа тебя убивает сильнее? Это было бы объяснением, почему я не могу на тебя насмотреться. В тебе есть что-то знакомое. До боли. Он грустно ухмыляется, продолжая свой монолог. Наклоняясь все ближе, к едва уловимому сопению, к подрагивающим ресницам, местами слипшимся в красные кисточки. Холодный кончик носа касается чужого виска. Ран не шепчет, слова слышатся четко даже на другом конце комнаты. — Пусть будет так. Позволю ей умереть вместе с тобой. Может тогда и отзываться в ответ во мне больше ничего не будет. Последняя фраза даётся легко, на полном морозном выдохе, что Санзу словно находит путь по снежным следам обратно из забвения. — Пусть будет так. Мне нравится с ней. Он откашливается, пока из носа не начинает катиться тонкая алая нить, оседая к другим рассыпанным пятнам. Лиловые глаза провожают ее с догорающим интересом. Как медленно красная полоса режет губы, сворачивая резко в сторону, по подбородку и вниз. Ран не хочет ничего говорить. Остается здесь, с ним, пока тот снова не начинает корчиться от боли. И все по новой.