Солнце в моей голове

Впервые я увидел тебя парке Лаошань. В огромном, куда семья приехала на выходные. На мелком ручье, куда не страшно было зайти босыми ногами, спасаясь от летней жары. Куда волоком потащило, стоило только наткнуться взглядом на взъерошенную рыжую макушку. Макушку цвета восходящего солнца, которое ещё не палит лучами, не топит асфальт. Которое прогоняет темноту, а вместе с ней и монстров, что живут под кроватями. У тебя пластырем левая щека заклеена, коленки все в ссадинах, а на голове странная широкополая шляпа. У тебя в руках оранжевый динозавр на привязи. И взгляд у тебя — удивленно-злой. Удивительно. Я толком и не понял, как отпустил руку Чэна и оказался на берегу ручья, усыпанного мелкими гладкими камушками. Не понял зачем остановился и наблюдаю, оцарапав ладони раскидистыми ветвями кустарников, за тем, кто на солнце похож. Бледнолицый и с веснушками. На хулигана похож, потому что пластырь оказывается не только на левой щеке. На руках, на тощих лодыжках. Тогда я подумал, что ты неуклюжий. Мало того, что рыжий, так ещё и неуклюжий. Вот уж кому в жизни не повезло. Хах, глупые мысли, да? Плеск воды гасит все остальные звуки, скрадывает веселые голоса тех, кто тоже сюда на отдых приехал. И я слышу только один голос. Звонкий, искристый, как мелкие капли воды, в которых небо пронзительно-голубое отражается: — Мам, смотри, смотри! Это бабочка! Там и вправду бабочка. Белая, почти прозрачная и нереально красивая. И ты смотришь на неё так, что я теряюсь. Ты смотришь на неё так, что дышать становится немного больно. Ты смотришь на неё, как на самое прекрасное, что видел в жизни. Тогда я не понимал, что смотрю так же на тебя. Знаешь, психологи утверждают, что дети, которые проводили время вместе до семи лет — имеют почти нулевые шансы влюбиться друг в друга. Когда мы встретились — мне было шесть. У меня был год, чтобы подружиться с тобой. У меня было десять лет, чтобы дружить с тобой. У меня было пять лет, чтобы понять, что даже если шансы нулевые: один на миллион — это наш случай. Наш случай — это серьезно. Цвет твоих волос ни капли не изменился, я зарываюсь в них носом, чтобы вдохнуть поглубже запах, чтобы случилась такая маленькая, но приятная смерть внутри. Чтобы твоим запахом заставить лёгкие раскрыться. Шань, кажется, в них распускаются цветы. Я это чувствую лёгкой щекоткой по альвеолам. Эти цветы везде, даже внизу живота. От твоего запаха я живу. Ты пахнешь тем самым ручьём в парке Лаошань. Свежестью ледяной воды, мокрыми камнями и орхидеями, которые были у меня в руке, когда я тебя увидел. Ты пахнешь ранним прохладным утром. Ты любовью пахнешь. Или, скорее — это она пахнет тобой. Ты считаешь такие разговоры глупыми, а я отчаянный романтик в душе. Ты считаешь, что я придурок, я считаю, что самый счастливый. Ты считаешь нашу встречу случайностью, а я судьбой. Мы разные. Но мы вместе. Нам очень повезло. Ты не любишь просыпаться по утрам и не любишь, когда из незашторенных окон на твои закрытые веки попадают лучи. Ты и понятия не имеешь, что даже когда окна задёрнуты плотной серой тканью — солнце в студии всё равно есть. Яркое, вечно нахмуренное и с янтарными глазами. Я повторяю тебе это каждый раз. А ты каждый раз хмуришься. Пронзительно красиво — до того, что в груди щемит. Что диафрагма судорожно сжимается. Что цветов внутри становится ещё больше. И занешь, я уверен — это точно орхидеи. Огненно-красные фаленопсисы. На тебя похожие. Во мне распускающиеся. Я немного сумасшедший, да. Мы оба это знаем. Мы оба об этом молчим. Нам обоим это нравится, хоть ты и не говоришь об этом. Ты не из тех, кто будет придавать значения словам. Я из тех, кто отчаянно нуждается в тебе. Солнечные лучи крадутся по твоей спине, ласково касаются острых лопаток и я даже немного ревную. Усиливаю касание кончиками пальцев осторожно, чтобы ты не проснулся. Чтобы вздохнул во сне так глубоко и спокойно. Чтобы внутри всё сжалось от острой нежности и ладонь уже полностью улеглась между лопаток. Ты всегда такой тёплый, что я удивляюсь, отнимая руку, оглядывая её — как там ещё не появились ожоги рыжим пламенем на линиях. Просыпаться немного раньше тебя — уже вошло в привычку. Уже ежедневная необходимость. Райское начало дня. Смотреть на тебя, спокойного, умиротворённого. Смотреть и растворяться, распадаясь до молекул в утренних прохладных лучах. На твоих светлых ресницах, поцелованных солнцем — лёгкий трепет. Такое бывает перед тем, как ты проснёшься. Перед тем, как сонно откроешь глаза и первое, что сделаешь — обзовёшься меня придурком. Это тоже наша привычка. Наш ритуал. Но сегодня с ритуалом что-то не так. Кто-то не тот. Потому что громкий стук в дверь хлестко ударяет по ушам, заставляя застыть на секунду. Заставляя выдохнуть разочарованно, когда ты вздрагиваешь и резко раскрываешь глаза. Красные слегка, с сеткой лопнувших капилляров у нижнего века. — Лежи, я открою. Я поднимаюсь, опускаю босые ноги на прохладный пол, иду без малейшего желания спрашивать кто за дверью. Кто стучит двумя короткими и тремя длинными. Я знаю кто там. Я знаю, что утро испорчено. Я знаю, что хочу притвориться, что дома никого, но у Чэна есть ключ. Чэн мог бы и сам открыть. Чэн не делает этого только для того, чтобы дать время Шаню спешно натянуть штаны и домашнюю растянутую майку. Щелчок замка отдается зудящей болью в ладони, которая просится не открывать. Забить. Забыть. Вернуться в то идеальное утро, где запах орхидей, ледяного ручья и вымоченных камней. Вернуться к тебе. Не отошедшему ото сна, тёплому, мирному. Но дверь открыта, а я встречаю Чэна безразличным взглядом. Пропускаю внутрь, не говоря ни слова. Он выглядит уставшим. Он выглядит так, словно забыл что такое сон. Я не знаю помнил ли он хоть когда-нибудь что это такое. Может, в далёком детстве, когда старший брат был совсем другим. Когда он был тем, на кого можно было положиться. К кому я часто прибегал в комнату во время грозы. К тому, кого я считал самым сильным и смелым. Самым. Сейчас я вижу только пустую оболочку, не узнаю его. Он забыл, как улыбаться, забыл, что раньше делал это так часто, так искристо, так искренне. Забыл, что на его левой щеке появляется ямочка, которую я не видел уже много лет. Забыл, что он самый сильный и смелый. Из героя, он превратился в вечно уставшего, измождённого жизнью чужака с синяками под глазами. С лицом осунувшимся и неестественно бледным. С лицом, так сильно похожим на моё. Смотря на него, я боюсь, что когда-нибудь стану таким же. Смотря на него, я убеждаю себя, что таким становиться нельзя. Никогда. Он оглядывает меня с головы до пят придирчивым взглядом, морщится слегка на царапину, что полосует шею. У Шаня острые ногти. У Шаня огонь неконтролируемый внутри. Я без ума от этого. Я бы всё тело исполосовать ему позволил. Я бы весь остался в шрамах после него. И каждый шрам любил бы так же сильно, как и его. — Как ты? — спокойный голос заставляет отвлечься от мыслей. Спокойный голос вызывает лютую тревогу внутри. Спокойный голос окончательно рушит утро, гасит солнечные лучи, вынуждает орхидеи внутри пугливо свернуться, спрятаться, завянуть. Когда-то этот голос дарил лишь радость. Когда-то этот голос был самым родным. Когда-то Чэн был героем. Сейчас? Сейчас Чэн бельмом на глазу. Метастазой в лёгких. Сейчас Чэн антагонист, портящий жизнь. — Живой. — отворачиваюсь от него. Отворачиваюсь и прохожу вглубь, чувствуя спиной долгий, сложный взгляд. Холодный, опустошённый. Взгляд, который когда-то согревал. Позади слышится шорох пальто, которое Чэн цепляет на вешалку, звук тихих шагов и тяжёлый вздох. Он всегда появляется, стоит только Чэну увидеть Шаня. Чэн с самого начала не принимал его. Никто его не принимал, кроме меня. Никто больше не видит в нём архиважное, солнечное, яркое. Наверное, поэтому я так эгоистичен. Наверное поэтому я не привык делиться. Наверное поэтому я так им дорожу. — Я вижу. — Чэн отзывается недовольно, даже на Шаня не глядя, не здороваясь с ним. Это привычно. Так всегда. — Кофе не угостишь? На вопрос это не похоже. Это похоже на: нам нужно поговорить, Тянь. Наедине. Шань всегда был слишком умным. Шань всегда понимал всё с полуслова, с полувзгляда. У Шаня все рецепторы на семейку Хэ выкручены до основания и Чэна он понимает так же хорошо, как и меня. У них взаимная неприязнь. И скрывать этого никто не собирается. Говорить об этом тоже — Шань бросает, что ему пора и скрывается в ванной. Шань знает, что разговор не затянется надолго. Шань знает, что ему никуда не нужно. Шань просто негласно даёт Чэну десять минут — на большее меня не хватит. — Зачем ты пришёл? — опираясь о столешницу, сцепляю руки на груди. Закрываюсь от тебя. Я закрываюсь от тебя, Чэн. Много лет. А ты всё пытаешься. Ты ищешь лазейки, ты не унимаешься, тебя не учили сдаваться. Меня тоже. В этом мы похожи. Это ты меня научил, помнишь? Ты многому меня научил и сейчас, когда я смотрю на тебя — мне паршиво. Паршиво, что два взрослых человека не смогли сохранить тот хрупкий, уютный детский мир, где ты был для меня всем. Оба оказались грубыми, бескомпромиссными, оба с паршивой гнилой ДНК Хэ. Оба бьёмся об лёд. С разных сторон. И та глыба льда между нами — её уже только буром прошивать, Чэн. Ты меня через неё не слышишь, я тебя — не хочу слышать. Потому что, то что ты говоришь — мне не нравится. Но даже так. Даже когда я не желаю слышать, даже когда затыкаю уши, даже когда зажмуриваю глаза — ты говоришь. Ты оставляешь внутри меня кровоточащие шрамы. Шань их сшивает. Ты распарываешь. Я устал, Чэн. Уйди, уйди, уйди, пожалуйста уйди. Мне страшно, что мы сейчас сделаем только хуже. Пара слов от тебя, вытянутый средний палец от меня и звенящая тишина, которая глушит на несколько дней к ряду. Уйди и верни мне моего героя. Он ведь жив ещё в тебе. Он ведь закован тысячью масок и безразличием, которым от тебя за милю несёт. Верни мне себя настоящего. — Кофе, Тянь. — Чэн напоминает, кивая на кофемашину позади меня. Садится за небольшой стол, подтаскивает к себе пепельницу А я чувствую скручивающую нехватку никотина. Сильнее, чем когда либо. Сильнее, чем после долгого дня без единой сигареты. Этот никотиновый приступ всегда приходит с тобой. Этот никотиновый приступ сдавливает лёгкие почти физическим кашлем. Этот никотиновый приступ удавкой на шее, по которой я машинально мажу пальцами, царапаю ногтями кожу, пытаясь содрать тугую верёвку. Этот никотиновый приступ напоминает, что я всё ещё отчаянно к тебе привязан. Что я всё ещё смертельно хочу увидеть прежнего тебя. Улыбку, с ямочкой на левой щеке и глаза, в которых нет той оглушающей пустоты, которая сейчас в меня всматривается. Которая меня сейчас опустошает. Которая меня убивает. Ты сидишь напротив, а я задыхаюсь. Я отворачиваюсь. Не выдерживаю того большого и страшного, что читаю в твоих глазах. Я боюсь, что оно останется во мне. Что я тоже заражусь. Что я стану тобой нынешним, хотя всегда мечтал стать тобой прежним. Вскрываю капсулу, рваным движением. Рядом с тобой я всегда дёргаюсь. Рядом с тобой я всегда нервный. Рядом с тобой я всегда скучаю по тебе. Я скучаю, Чэн. Вернись. Пожалуйста. Скольжу пальцем по кнопке и кофемашина тут же начинает гудеть. Я вспоминаю почему мы с тобой всегда пьём кофе, когда видимся. Мерное дребезжание заполняет собой тишину, которую ты всегда решаешься нарушить первым. А сидя напротив тебя — я могу спрятать глаза, уткнувшись в чашку взглядом. И из общего у нас теперь только кофе. Но капсулы рано или поздно закончатся. Кофе рано или поздно надоест. И если я его продолжу употреблять в таких количествах — сердце не выдержит, Чэн. Уже не выдерживает. Я скучаю. — Тянь, завязывай с этим. — слова толчком в спину. Острым ударом в подреберье. Я знаю о чём ты. Я знаю о ком. Кончики пальцев покалывает онемением, а я болезненно морщусь. Может, не сегодня, Чэн? Может — вообще никогда? Может ты не будешь спрашивать меня об одном и том уже уже в тысячный раз, заранее зная ответ? Заранее зная, что я скорее подохну, чем выполню твою просьбу. Заранее зная, что делаешь мне больно. Ты сильный, Чэн. Ты знаешь все мои болевые. Ты давишь на них с садистским наслаждением, ты упиваешься этим. Но тогда почему, когда ты это говоришь — и сам выглядишь так, точно каждое слово вскрывает тебе трахею? Почему я вижу, что ты давишь их из себя через ту же боль, отражающуюся на побелевших тонких губах? Почему ты не можешь смириться. — С чем, с «этим»? — я устало потираю переносицу, прикрывая глаза. Свою боль мне переносить легко. Я с ней справляюсь. С твоей — нет. Ты до сих пор всё для меня, даже если я об этом не говорил уже десяток лет. Ты тоже моя болевая. Самая уязвимая и прочно засевшая расколом на вскрытом сердце. Ты выдыхаешь устало. Когда ты в последний раз отдыхал? Когда ты спать успеваешь? Ты нормально питаешься? Расскажи мне хоть что-то. Доверься, как раньше. Сделай первый шаг, Чэн и я побегу к тебе. Ты делаешь громкий глоток, цокаешь языком и смотришь прямо на меня. Пронзительно. Мне так холодно, Чэн. Я скучаю. — Ты знаешь о чем я. — говоришь так, словно тебе это ничего не стоит. Но ты ведь и сам знаешь, как дорого обойдётся это нам обоим. Новые переломы. Новые кровоточащие. Новые травмы. Ты знаешь, я вижу. Но ты продолжаешь. — О твоём друге. Я закатываю глаза, чтобы не скривиться ещё сильнее. «Друге». Да, с друзьями же живут вместе вот уже четыре года. С друзьями же трахаются. С друзьями же связывают всю свою жизнь. Друзей же любят совсем не по-дружески. Я не спускаю с тебя глаз, ставя две чашки с кофе на стол. Садясь. Долблю пальцами по столешнице, не в силах остановиться. Я ненавижу, когда ты так говоришь. Я не хочу ненавидеть тебя, поэтому я ненавижу твои слова. Я ненавижу эти разговоры. Я пытаюсь говорить ровно, но хриплый ото сна голос паскудно срывает в угрожающий тон: — Мы уже давно не друзья. Мы живём вместе и завязывать я не собираюсь. Тянусь к сигаретам. К твоим, Чэн. Помнишь, как мы прятались от отца, когда покупали пачку? Помнишь, как я прикрывал тебя? Помнишь? Это было нашим секретом. У нас с тобой вообще всё было ото всех секретом. У нас был свой маленький мир. Где ты, я и только хорошее. Где ты, я и безусловная братская. Где ты, я и мы счастливы. Помнишь? Я могу помнить за двоих. Моих воспоминаний хватит даже если ты заработаешь амнезию. Господи, Чэн, иногда я так хочу, чтобы она у тебя случилась. Знаю, это неправильно и эгоистично. Знаю, я как всегда заносчивый придурок и Шань хоть сейчас может это подтвердить. Знаю, но всё равно хочу. Ведь тогда ты прежний уж точно вернёшься. Я подарю тебе те хорошие, яркие, теплые воспоминания, по которым тоскую каждый день. Я научу тебя быть тем, кем ты являешься. Тем, кого так старательно прячешь внутри себя. Тем, кто одинокими вечерами наверняка подаёт голос и воет нечеловеческим. Я скучаю. — Тянь, это делает тебе только хуже, как ты не поймёшь? — ты раздражённо ставишь стакан на стол. Слишком громко. Слишком искренне. Слишком больно, Чэн. Тебе не нравится Шань. Тебе не нравлюсь я рядом с ним. А мне не нравится всё это. Ты знаешь, что я не смогу выбрать кого-то из вас. Но я чудовищно верным псом буду оберегать его от тебя. От того опасного и пустого, кто напротив меня. Кто руки вечно холодные греет о дымящуюся чашку. Кто этими руками клеил пластыри на мои сбитые колени. Кто этими руками утешал, когда ушла мама. Кто убеждал: она сейчас в лучшем мире. Там повсюду вечнозелёные растения, там солнца много и радуга. Там она за нами приглядывает. Она тебя очень любит, Тянь. Даже если не рядом — любит. И я тебя люблю. Я рядом буду всегда. Я зверски скучаю по тебе, Чэн. Я не хочу этого говорить. Я не хочу давить на твои болевые в ответ. Но мы же оба Хэ. Мы же только это и умеем делать. По болевой вместо приветствия. По болевой вместо «как дела». По болевой вместо «я скучаю». Я не хочу этого говорить, но цежу сквозь зубы, чувствуя, как яростью окатывает. Как ею схватывает каждую клеточку тела. Я злюсь на тебя, Чэн. Я люблю тебя, Чэн. — Да пошёл ты. — получается зло. Получается слишком искренне. Настолько, что ты выдыхаешь, точно это не слова, а молоты по рёбрам. Получается ранить не только тебя. Себя тоже. Я снова прячу взгляд, отвожу его, потому что не могу смотреть на тебя такого. До боли родного. До боли чужого. До боли нужного. Ты нервно затягиваешься, а я слышу, как пламя жрёт табак и бумагу. Ты с выдохом тяжким, простуженным, пытаешь сказать мне ещё: — Тянь, он… Но я прерываю. Я знаю, Чэн, знаю. Он не. Он тебе не нравится. Он мне не подходит. Не неправильный, рыжий и злой. Он злословит, щетинится на весь мир и часто посылает на хуй. Он не знает что такое нормальное общение, он заменяет слова действиями, он не приучен к нежности. А я приучен к нему. Я весь о нём, каждый день, каждую секунду своей жизни. Я живу им, как когда-то тобой. Только он мне не брат. Только он мне не друг. Только он мне любовь на все бесконечности. От него этой любовь даже пахнет. Я не сошёл с ума, Чэн, у неё есть запах. Запах орхидей, ледяного ручья и вымоченных камней. Ты когда-нибудь это чувствовал? Да. Я ведь знаю. Только для тебя она по-другому пахнет. Она Шэ Ли пахнет. Тем ненормальным, в которого тебя угораздило влюбиться, пока ты неустанно приплетался ко мне в школу. В выпускном классе, помнишь? Я с ним подрался, помнишь? А ты повёз нас домой. Ты заставил нас помириться. Ты долго смотрел на него. Любовался. Я понял, что ты влюбился даже раньше тебя. Я понял, что ты смотришь на него так же, как я на Шаня. Я понял, что это встреча не последняя. Я понял, что Шэ Ли неплохой парень только благодаря тебе. Резкий, самоуверенный, властный, но неплохой. И ты весь о нём. И весь против Шаня. А я посередине — уставший, вымотанный, измождённый. И я буду его от тебя оберегать. — Ни слова о нём. — рычу почти утробно, жму кулаки, пропуская сквозь зубы сигаретный дым. — Ни слова, блядь. Я не хочу на тебя злиться, но злюсь. Я не хочу причинять тебе вред, но причиняю. Я устал, Чэн. Блядски устал. Ты качаешь головой отрицательно. Ты смотришь прямо, обеспокоенно, с урывистой печалью, которая резонирует во мне дрожью по телу. Которая проникает под кожу кусачими мурашками. Которая тяжестью в затылке отдается. Которой я задыхаюсь, смотря на тебя. Ты говоришь: — Вы должны расстаться. Предупреждающее раздражение перетекает в ладони пульсацией. Я на грани. Я дышу через нос глубоко, срываясь на поверхностное. Я сжимаю кромку столешницы побелевшими пальцами, чтобы не накинуться на тебя. Раньше мы дрались в шутку. Сейчас, если кого-то из нас сорвёт — мы поубиваем друг друга. Я удивляюсь тому, как жёстко звучит мой голос: — Я ничего никому не должен. Тем более тебе. Удивляюсь тому, как ты пытаешься улыбнуться. Мягко, как раньше. Только едва ли у тебя выходит. Вместо улыбки я вижу болезненную кривую. Вместо ямочки на щеке, я вижу, как лицевой нерв дёргает. Вместо драки я хочу тебя прогнать. Мой лимит исчерпан. Давай когда-нибудь в другой раз. Давай когда-нибудь никогда. — Это ради твоего же блага. — ты не унимаешься, хлещешь словами пощёчины. Ты выглядишь как человек, всё в своей жизни потерявший. Ты сожалеешь о чём-то настолько пронзительно, что смотреть на тебя физически больно. Давай закончим. Давай оставим. Давай забьём. — Ради моего блага? — я усмехаюсь, подавляя в себе нервный смех, который продирается через грудную клетку. Который душит меня. Который меня убивает. Я говорю громче, я почти кричу. Я пытаюсь достучаться до тебя, но сраный лёд, сраная преграда, глушит меня. — Ради моего блага меня спихнули на тебя в пятнадцать, Чэн. Ради моего блага я черт знает сколько не видел отца. Ради моего блага я понятия не имею что такое настоящая семья. Серьезно? Иди на хер с таким благом, Чэн. — голос тихнет, его теперь почти не слышно. Я врезаюсь пальцами в волосы, опуская голову. Говорю, едва шевеля ослабевшими губами, убитым шепотом. — Иди на хер. Пошёл отсюда вон. Мне уже не пятнадцать, чтобы ты решал за меня. Смотрю на кусок столешницы, о которую упираюсь локтями, сидя напротив тебя. Смотрю на пол. И очень хочу, чтобы ты ушёл. Чтобы ты вернул мне моего брата. Я его очень жду. Я очень скучаю, Чэн. Твой голос продирается, как сквозь плотную вымоченную вату. Твоим голосом мурашками по хребту тащит: — Я стараюсь ради тебя всю жизнь. Я никогда не хотел для тебя плохого. Я не удерживаюсь. Я смеюсь лающим, я задыхаюсь. Пальцы в волосах сжимаются, оттягивая их, а я слегка поднимаю голову, чтобы поймать твой простывший взгляд: — Ты не хотел, а оно случалось. Ты не хотел, а я встретил того, с кем счастлив. Если ты действительно любишь меня, то не будешь заявляться сюда и говорить о Шане. Мне больше нечего сказать. И голову снова вниз. Я закончил, Чэн. Мне действительно больше нечего сказать. Кофе остыл. Тебе пора. Я не могу так больше. Ты это знаешь. У тебя тоже внутренний таймер отлично работает. Поднимаешься из-за стола, обходишь его, ставя кружку в пустующую раковину. И уходишь, задевая моё плечо пальцами. А я почти скулю от этого. От той острой нехватки тепла от тебя. От того, как было хорошо раньше. И от того, как паршиво сейчас. Ты уйдешь, а Шань останется латать раны, которые ты принёс с собой. Я продолжаю сидеть на месте, даже когда ты натягиваешь пальто в коридоре. Даже когда слышу щелчок задвижки. Даже когда слышу, как ты открываешь дверь. Я подыхаю внутренне, когда слышу напоследок: — Он не тот, кто тебе нужен, Тянь. Не забывай принимать лекарства.