Обещания

Находясь на вершине горы, мы всматриваемся в пропасть. Упав в бездну, созерцаем небо.

Густой смог заполнял улицы; небо было настолько черным, что пропали звёзды; холод гулял по ногам и рукам, неприятно кусая кожу. Трущобы гоготали, скрывая в смехе драки, воровство и насилие — дворовых кошек и собак заменили шарахающиеся тени и опасность, сводящая каждого неудачно вошедшего в этот район человека. Аномалии стали хозяевами города, и хоть в любой газете и на телевизоре упрямо повторяли: «всё под контролем» — каждый знал: нихуя не под контролем. Луна разлетелась на кусочки ещё столетие назад, а рынок упал в такой экономический кризис, что казалось это и есть проблемы [как смешен человек][думает о бумажках][сидя в горящем доме] Компанию не волновали утечки: всё можно было замять, утаить, спрятать — Альбедо поднял подол халата, переступая лужу, ступив на первую ступеньку, почувствовал гнилостный запах разложения и с тоской поймал себя на мысли, что устал от таких ночей. Зайдя в холл, он сразу встретил Кэйю, вооруженного обновленной бронёй и глупым шлемом от формы отряда Кроликов. Глава охраны третьего подразделения не выглядел угрожающее: расхлебанное, нарочито наигранное поведение казалось очередной уловкой, коих было больше чем злополучных звезд на небе. Кэйя и сам одна большая уловка, от которой только и уворачивайся. — Доброе утро, Док! — Насмешливо поприветствовав, он подошёл почти вплотную. От него пахло корицей, кровью и чем-то сладким. Альбедо боролся с желанием зарядить пощечину, но собеседник, будто почуяв это, отошел на два шага назад. — Бить людей нехорошо. — Как ты понял, что я хочу ударить тебя? — Раздражение ушло, оставив поистине научный интерес. — Ты морщишься, когда думаешь о чем-то противоречивом, а остальное лишь дедукция, — посмеиваясь, Альберих, предугадав чужые шаги, направился к лифту. — Считаю уместным поправить, что используемый тобой метод абдукция, — нажав на кнопку вызова, Альбедо вредничал для проформы, ощущая себя проигравшим в их маленькой баталии. В компании каждого были готовы сожрать живьем [и костей не останется][а может и самого твоего существования][ходи и оборачивайся][только не смотри им в глаза][не отводи взгляд]. — Док сегодня в плохом настроении? — Обжигая словами и дыханием, Кэйя вновь подобрался чертовски близко, но если бы Альбедо только повернулся, даже попытался дотронуться, его бы и след простыл [только смотреть][руками не трогать][эта картина особенно цена][она установила себе цену сама] — А как тут можно быть в хорошем? — Неприлично отвечать вопросом на вопрос, — Кэйя зашёл первым, оперся о стенку и внимательно выжидая, не шевелился, точно хищник в дикой природе. Альбедо прошёл в лифт неохотно, тяжело вздохнув, не глядя, нажал нужный этаж и встал рядом с Альберихом. Зашумели, затрещали скрытые за ржавеющей обшивкой детали, застучали поршни: они будто были внутри огромного чудовища, которое вот-вот бы затряслось от кашля. Уже с третьего этажа начался противный звук, словно что-то железное царапалась о металлическую обшивку, стараясь прорваться к ним. Несколько раз тряхануло, а в самом конце на пять минут лифт окончательно застрял: погас свет, кнопки зажглись красным, падая на их лица пугающими рефлексами. «Как думаешь, что случилось в управлении?», — совершенно безынициативно с ленцой поинтересовался чужими мыслями Кэйя. «Ничего особенного. Опять кто-то умер», — зевнув, ответил ему Альбедо.

***

— Доброе утро, господин Альбедо! — Сахароза первая, кто встретил его в командном центре, оживленном от беготни обычных клерков и сотрудников низшего ранга. Где-то опять случилось возгорание: дым и языки пламени виднелись на периферии взгляда, точно мельтешащие мухи. — Мои сенсоры барахлят, но похоже вы несильно довольны, могу ли чем-то помочь? — Отправишь в отпуск? — Помощница лишь засмеялась. Заскрипели её кибернитические пластины под легкими, зажужжали стабилизаторы, повалил пар из охладительных систем — старая модель на то и старая модель. Сахароза только мотнула головой, будто отгоняя странное наваждение, по заученной методичке или вверенной программе заулыбалась, ожидая дальнейших действий от старшего руководителя. — Что случилось? — Аномалия сбежала, а ещё доставили новую, — она подняла взгляд к потолку, словно вспоминая что-то. — Ах, да, ещё был доставлен объект номер три. Агрессивность не проявляет, разговаривает с трудом, интереса к еде не проявляет, почти всё время лежит на полу. — Объект номер три? — Как бы не старался, Альбедо не мог вспомнить о предмете их разговора. Комплекс обширен: от одного Крыла до другого несколько тысяч километров, и в каждом столько людей, что можно было смело заявлять о звании города. Чего уж говорить об самих аномалиях, исследуемых объектах, экспериментах и прочей рабочей волоките. Помощница кивнула, словно это всё объясняло, заморгала глазами, будто зависла, а после, ойкнув, поспешила куда-то, громко ворча на двух работников, перетаскивающих коробки. — Не туда! — Она совершенно потеряла интерес к Альбедо, отчитывая нерадивых сотрудников. Он пожал своими плечами — «нужно заказать для неё диагностику» пообещал сам себе, направляясь к кабинету. Клерки, точно муравьи-рабочие, бегали туда-сюда в какой-то хаотичной, раздражающей манере, понять которую могли только такие же, как они. Они были визуальным мешающим шумом, от которого мечтал избавиться Альбедо — как помехи на старых ламповых телевизорах или всплывающие раз за разом ошибки в компьютерах. Лишние. Горящее. Манящее нажать и разобраться. Кэйя считал его излишне жестоким и радикальным, но они были в месте, которое сожрало каждого и не выплюнуло. Вздохнув, доктор — хоть и звание это было совершенно номинальное, «выданное» Кэйей — открыл дверь кабинета, отодрал записку, разрисованную милыми мордашками. «Кли скучает!», — неоново-розовый царапал по глазам, выжигаясь на сетчатку, но Альбедо и не думал перестать смотреть на надпись. Смутное, разжигающееся пожаром на коже ощущение, точно паника, готовая накрыть его вот-вот, заставляло перечитывать написанное, ища спрятанное послание или ключ. Неожиданно начало мутить — он убрал записку в карман, прикрыв ладошкой рот, зашёл внутрь, закрывая за собой, сполз вниз, давая себе отдышаться. «Ты не должен быть сентиментальным», — говорило твердо внутри голосом учительницы, — «она аномалия». «Она ребенок», — звучал сбивчивый собственный голос, будто тихий колокольчик, затухающий в звуке поднимающегося в буре ветра. Альбедо хлопнул себя по щекам, заставляя придти в чувства. Щеки неприятно зажгло, но, сконцентрировавшись на этом, он смог мыслить трезво: неважно в какой степени Кли аномалия, а в какой ребенок — ему и так, и так пришлось бы с ней взаимодействовать, слушать, изучать, делать пометки в блокноте и надевать на лицо, неживую, профессиональную, одурманивающую улыбку, которая стягивает кожу, точно прищепка. Ему бы пришлось следить за каждым словом, будто стенографист. Пришлось бы ставить опыты, внимательно наблюдая за чужой реакцией — потому что того требовала компания. Того требовало что-то зловещее, сидящее внутри него, превращающее его в нечто более плохое, чем любая аномалия во всем комплексе. Оно имело противный, оглушающий голос подобный карканью ворона или удару молнии — предзнаменование, раскрывающее перед ним действительность, исполнение которой он не хотел бы даже в самых кошмарных снах. Альбедо знал, что «оно» — это тоже часть его личности, неотделимое естественное от целого него. Заложенное кем-то или выращенное в условиях компании. Но оно оставалось им, как бы не хотелось обратного. — Вот папка, — дверь открылась, отодвигая его, точно обыкновенную картонку — он чуть не потерял равновесие и не завалился вперёд. Сахароза, не заметив ничего необычного, продолжила. — В ней всё про объект номер три. — И причина перевода в наш департамент? — А нужна причина? — У всего есть причина, — разъяснил он, будто пятилетнему ребенку обыкновенный уклад вещей. — А нужна причина? — Сахароза наклонила голову, улыбаясь от уха до уха в нелепой для данной ситуации манере, чересчур сильно захлопала ресницами, словно с минуты на минуту у неё перегорит какая-то схема или повалит дым из ушей, как в глупых мультиках. Но вместо этого она только сильнее толкнула вперёд папку, настаивая на том, чтобы доктор уже забрал её. Альбедо принял папку — девушка поклонилась и ушла дальше заниматься заложенными в программу приоритетными задачами. Само содержимое не оказалось «священной скрижалью, в которой расписаны все потаенные секреты мироздания», нет, наоборот совершенно привычная сухая выписка, состоящая из имени, неинтересной истории контакта с аномалией и отсутствия признаков враждебности, что всегда настораживало. Что в стенах компании, что за её пределами, если ты не был готов напасть сразу, значит приготовил какой-то сложный, изощренный и извращенны способ нанести другому вред. «Оно или съест меня, или выебет», — мысль казалась смешной первые пять минут, а после только отвратительной и грязной, точно оставленное им на краю ванны бельё, которое он не мог убрать уже неделю или две. «Не знаю, что лучше», — следующая же мысль, будто пинок, заставила встать и направиться работать.

***

Объект номер три и правда не проявлял и капли враждебности. Смотрел своими большими, похожими на рубин глазами, наклонив в умилительно-собачьем жесте голову, раскрыв слегка рот с выпирающими клыками. Растрепанные, торчащие подобно иглы волосы выдавали в нём дикого зверя, и только взгляд — человеческий, наполненный пониманием и тягой к чему-то, выходящему за основу пирамиды Маслоу. Альбедо аккуратно поставил напротив него стул, продолжая внимательно смотреть, боясь упустить из виду. Но объект номер три не шевелился, только в животном жесте почесал за ухом ногой. — Мило, — искренни восхитился доктор, садясь на место. Исследуемый понюхал воздух, задумавшись, опустил взгляд, а после просто лёг, отвернувшись и свернувшись клубком. Он потерял всякий интерес. И это совсем немного ущемляло Альбедо — к нему нельзя потерять интерес: он не эксперимент, не очередное дело в папке компании и не история. Он что-то большее, более сильное, более цельное. Что-то настоящее. — Значит, говорить ты не хочешь. — Дом, — только и ответил объект номер три, сильнее сжавшись, обхватив руками собственные плечи, тихо завыл. Короткая, больничная рубашка чуть задралась, обнажая выпирающие позвонки, точно пластины динозавра. В самом низу виднелся большой, пугающий оставленной глубокой бороздой шрам — хотелось провести по нему рукой, проверяя: дернется ли рефлекторно юноша, повернется ли взглянуть, что удумал этот человек в белом халате, скажет ли что-то злое и сердитое или стерпит, будто данное действие и не достойно его внимания. — Дом? — Уточнил Альбедо, стараясь вытянуть ещё какую-то информацию, отводя собственный взгляд от спины, словно было что-то зазорное — вот так смотреть на неё, изучая. Аномалии или объекты, похожие на людей [являющиеся людьми] — это всегда сплошные проблемы, запиваемые стаканом воды и тремя желтыми, горькими таблетками. Кэйя правда любил энкефалин, пренебрегая методичкам, указаниям действующих врачей корпорации и даже прямыми приказами начальства. «Он не горький», — оправдывал свой выбор глава охраны. — Дом. — Если ты хочешь домой, тебе придётся сотрудничать со мной, — Альбедо чувствовал себя неправильно, когда давил на кого-то столь беззащитного и не проявляющего агрессию, но работа заставляла. Тикающие в главном холле настенные часы, неумолимо напоминающие о времени, заставляли. Папка, ставшая неожиданно тяжелой в его руках, заставляла. Желание всё узнать, познать, разобраться заставляло. — Обещаешь? — Развернувшись, объект номер три внимательно смотрел в чужие глаза, будто ища там подвох. «И правда, похож на собаку», — вспомнил заметку в документе Альбедо. У него появилось острое желание погладить объект по голове, проверяя, поддастся он под прикосновения или зарычит с намереньем укусить. — Обещаю. Он поверил, что несомненно тронуло сердце даже такого жестокого — слова Кэйи, не более — человека как Альбедо, но и вывернуло что-то внутри, будто обыкновенные карманы джинсов, вытряхивая все катышки, залежавшуюся, уже начавшую ржаветь от стирок монетку и билетик, скомканный, потерявший все буквы и направление: всё то, что не нужно, однако и никому не покажешь [зачем]. Объект номер три пододвинулся ближе, закусил длинный, черный ноготь, отвернув взгляд в сторону — ему было тяжело до конца принять решение. Альбедо протянул ему мизинец — «кто нарушит обещание, тот съест тысячу иголок», — ободряюще добавил он, будто это придало больше веса его словам. — Есть иголки… больно… — Поэтому никто из нас не нарушит обещание, — [людям всегда нужно наказание][кто-то стоящий с дубинкой в замахе][грозно твердящий: «это неправильно, так не делай»][властный, направляющий, берущий ответственность выбора на себя] Неуверенно объект номер три протянул свой мизинец, но застыл — Альбедо уверенно сцепил со своим и потряс, улыбаясь дружелюбно [насколько он мог]. Они ещё минуту не расцепляли пальцы, а после юноша долго смотрел на свою руку, будто на зачарованную. Ученый умилился такому по-детски невинному и простодушному жесту — «он и правда просто находка», — затеплилось в груди, расползаясь словно кругами по воде, странное чувство, от которого жгло всё внутри, точно как от алкогольного шота [кэйя выпьет таких десять штук][а тебя разморит с одного, отдав тело кому-то другому] [кому-то, говорящему твоим голосом, шевелящим твоими руками, жившему твою жизнь][настоящему тебе]

***

Розария была служительницей церкви. А также частью отряда Кроликов, зачищающего особо опасные Аномалии. Церковные свечи, ладан благовоний и железный запах крови — три священных артефакта, что носила с собой, надевая тяжелую броню, целуя металлический крест и беря хладное оружие в руки. В длинных лабиринтах секторов Крыльев она была как в доме родном: ступала, цокая длинными каблуками или разбивая осколки плоской подошвой ботинок — делала, что хотела, наплевав на безопасность. Выдыхала никотином прямо в лицо Аномалиям, смеясь. Если у безумия есть имя, то её. Если у благоразумия есть имя, то также её. — Чисто, — возвестила она, отбрасывая бычок и тут же беря ещё одну сигарету в рот. — Кэйя, твои отряды просто мусор. — Ха-ха, высокая похвала, сестра Розария, — Альберих легонько пнул труп, искаженный Аномалией, переворачивая. — К сожалению, начальство экономит на тренировках и новых пособиях. Ничего не могу с этим поделать. Приказы свыше не обсуждаются. — Вы все тут просто отбитые, — сердито выругалась Розария, скидывая пепел на пол. Бессилие раздражало, точно вставшая в горле кость, причиняющая физический дискомфорт. — Он до сих пор со своим щенком? — С Рейзором. — Объектом номер три. Их короткая перепалка ни к чему не привела — девушка отвернулась, сделав глубокую затяжку, выдохнула дым, ощущая легкое покалывание и облегчение, будто она почесала изводящее её место. Счастье осталось румянцем на щеках, прикрытыми веками и расслабленными плечами. Ровное дыхание. Прямая спина. Розария идеал военной выдержки и красоты, спрятанной за колючими шипами [и в этом вы похожи][двое чужестранцев, исполняющих чью-то злую волю и держащих в руках оружие][если ты колючая роза][то он сладкий яд, отравляющий всё]. «Сейчас бы по бокальчику вина», — Розария вновь повернулась к нему, докурив, скинула сигарету. — Звучит гораздо лучше отчетов, которыми меня загрузит Джинн, — посмеялся он в ответ, отпуская недавнюю перепалку. — Вам не стоит так отзываться о главном координаторе, Мистер Кэйя, — Барбара, подобно святой вездесущей божественной сущности, появилась позади него неожиданно. Сияя, она не вписывалась в коридор, раздражая взгляд своей чуждостью — точно один единственный черный мазок на совершенно белом полотне. — Как часть Церкви и Правого Крыла, я исполняю лишь роль наблюдателя, но ваш скепсис и расхлябанность непростительны. Серьезность, теряющаяся в ангельских мягких чертах ещё юной девушки, немного подстегнула Кэйю — он выпрямился, отсмеявшись, извинился и, желая не создавать конфликт на пустом месте, направился к выходу. Барбара расслаблено улыбнулась, сложив руки в молитвенном жесте, прикрыв глаза, напутственно произнесла: «Пусть ветер Барбатоса хранит тебя». Розария раздраженно цыкнула, ощущая обжигающий холод крестика на шее. В этом городе, в котором опасность поджидала на каждом шагу, было всего два спасения: молитва Богу и выпивка. Она предпочитала последнее.

***

Альбедо почувствовал холодок, прокатившийся по спине. Сахароза приподняла и тут же опустила искусственные ушки — его личная доработка — и в рабочей манере поинтересовалась: «что-то не так?». Андроид, как и любая техника в комплексе, проявляла себя странно, выходя за рамку программы, поддавшись очередной поломке, орудовала улыбкой, точно скальпелем, деля всего его на ноль, без остатка, съедала иррациональным, неправильным, устрашающим. Как и любая другая часть компании она перестала вписываться в реальность, выйдя за рамки привычных добра и зла, сводила его с ума. — Мне страшно, — честно ответил Альбедо, кладя руки на металлический стол. Андроид выгнула губы в удивленной «о», а глаза её заблестели, точно готовые налиться слезами. Он тоже выходил за рамки её понимания. — Разве в лабораториях случалось что-то, отчего стоило бояться? — Смущение залило её щеки неуместным румянцем — сбой, сбой, сбой. — Кажется, я влюбился, — вновь честно признался ученый. — Моё сердце и разум не находят покоя, и сколько бы я не искал этому оправданий или утешений, мыслями я всегда возвращался к одному и тому же. — Любовные терзания, — Сахароза поправила очки [часть образа][программы][безумия этого комплекса]. — И вы признаетесь ему? — С этим могут быть проблемы, — смутившись, Альбедо разочарованно вздохнул. Его брови невольно свелись у переносицы, показывая степень недовольства. — Социальные навыки Рейзора подобны Маугли… — А, ребенку-зверю из книжки? — Перебившая на полуслове Сахароза, далекая от амурных дел, зацепилась за что-то знакомое ей и вшитой в неё программе.  — Да, он. Ему не хватает опыта общения с людьми и понимания того, как людские отношения работают. — Говоришь так, словно тебе оно доступно, — зашедшая без стука Розария выглядела крайне самодовольной, переодевшись в обыкновенный деловой костюм, являющийся формой для всех работников, она напоминала больше часть мафиозной группировки, чем компании. Не дождавшись чужого возмущения или ответных колкостей, девушка прошла внутрь кабинета и поставила на стол два бокала и вино. — Госпожа Розария, — Сахароза улыбнулась, поддавшись вперёд, в человеческом жесте уткнулась губами в чужую щеку, положив руки на плечи, нежно приобняла, залившись румянцем, точно наливное созревшее яблоко красным. Она вся горела, будто кинутая в самое пекло пожара, не смела двинуться, ожидая реакции девушки. — Я скучала. — Как и я, — погладив по голове, Розария легонько оттолкнула девушку, краем глаза замечая, как Альбедо уже разливал по бокалам вино. Поняв, что повела себя привольно, Сахароза замялась, а после, откланявшись, вышла прочь. — Эй, ты до сих пор с ней холоден? — Она андроид, — ученый чуть взболтнул бокал, раздраженно хмурясь от неуместного недовольства Розарии. — В отличие от аномалии она почти человек. Альбедо отпил из бокала — обожгло, точно огнём, нёбо и горло, оставляя сладко-горькое послевкусие, от которого он невольно сморщился. Розария ухмыльнулась и тут же последовала чужому примеру, разлила ещё вина, не медля, выпила сразу же. «К чему такая спешка?», — не сдержавшись, съёрничал он, аккуратно беря бокал за ножку. Стало жарче, участилось дыхание и сердцебиение, сознание затуманилось — не привыкший к такому Альбедо ощущал отголоски паники, вызванной потерей контроля над самим собой. «День был дерьмовый», — Розария ещё раз ухмыльнулась подмечая изменения в чужом поведении. — Разве ты не удачно зачистила этаж? — Беспричинный смех кружил его голову, почти вырываясь наружу. Он словно был в двух реальностях одновременно. — Любой день зачистки — дерьмовый день. Альбедо отпил второй бокал. Если время — это бесконечная слоистая реальность, то он готов его съесть. В один укус.

***

Его покачивало, вело не туда, врезая в каждую стену и угол. Но он ведомый не чувством, а жаждой, сравнимой с той, что испытывали путники в пустынях, продолжал двигаться вперёд. Перед глазами плыли, сливаясь в едино, цифры. Только это нисколько не мешало — дорогу до его камеры Альбедо знал наизусть. Лишь у двери он замер, уткнувшись лбом в прохладный металл, ощутил сильнейшую слабость, от которой чуть ли не подкашивались ноги. Сердце, будто взбесившийся маятник, трепыхалось, не унимаясь ни на секунду. Его, словно влюбленного подростка, бросало в жар, страх и неуверенность, противно ноющих в животе и груди. — Я такой глупый, — невольно вспоминалась ухмылка подруги, которую та обнажала на каждый его поступок. Для них всех Альбедо странный, чудаковатый, повернутый на исследованиях и науке, полный тараканов и забот, которых им не понять. Но всё это, будто причины опустить, забыть, игнорировать — возложить все переживания и решения на его плечи. Отречься от него. Спустя один глубокий вздох и бесчисленное количество ударов сердца, оглушенный адреналином и опьяненный тремя бокалами вина, Альбедо зашёл внутрь — белые стены слепили глаза, отчего он зажмурился. Рейзор — такое имя он дал ему — в привычном, собачьем жесте наклонил голову, заинтересовано глядя на нежданного гостя. «Время», — кротко произнёс бывший объект номер три, намекая, что удивлен чужому приходу. Альбедо кивнул. Понял, что ничего этим не объяснил и решил подойти ближе, аккуратно присел рядом — по какой-то причине Рейзор игнорировал кровать и любую мягкую поверхность, предпочитая им твердый пол. — Хотел увидеть тебя, — голова была тяжелой. Казалось её вот-вот бы разорвало от всех мыслей и чувств, от всех «если» и «вдруг», от каждого «почему» и «зачем». От слов, что не сказать, и от любви, что не выразить. — Приятно, — по-теплому и искренне улыбнувшись, Рейзор взял его за руку. — Прикосновения тоже приятные. Смутившись, Альбедо невольно опустил голову, положив на чужое плечо. Стало ещё жарче — он полыхал, словно очутившись посреди пламени: вот-вот сгорел бы полностью, оставив после себя пепел и кости [а хотелось бы что-то большее][не материальное][возвышенное, подобно божественному откровению или идеи, застрявшей в людских сердцах][быть не здесь и не там][быть везде и нигде][достичь познания, откровения, эволюции][нет][стать тем самым откровением]. Он потерся щекой, поднял взгляд, встретившись с чужим, улыбнулся — делал ли он так раньше? Был ли таким открытым и нежным? — Ты дорог мне, — выбрав самую уместную и выверенную формулировку для своих чувств, Альбедо словно защитился сразу и от неловкости, и от недопонимания, и от отказа. — Люблю, — выпалил честно Рейзор, поцеловав ученого в лоб. И Альбедо рассмеялся — как всё это глупо. Он будто ходил по кругу, пока его не толкнули в другую сторону, показав дверь с огромной табличкой «ВЫХОД», горящей противно-неоново зеленым. «Возможно, я изначально тебе проиграл», — вспоминая свой просчитанный, выверенный ответ, он почувствовал смущение гораздо большее, чем от самого признания. И, не давая ни себе, ни ему ни минуты на размышления, Альбедо нежно взял лицо Рейзора в ладони, подтянув к себе, поцеловал в губы — они оказались сухими, мягкими и горячими. Все волнения, тревоги и мысли были вытеснены — любовью. [в самых ужасных, отвратительных и трудных ситуациях, мы потянемся к свету] [ведь он заметнее в полной темноте]

***

Рейзор всё время оборачивался назад, будто боясь погони, на что Альбедо лишь крепче сжимал его ладонь, ведя дальше по коридорам, лестницам, комнатам. Камеры мигали красными огнями, поворачиваясь на них, словно настоящие глаза — от их внимания чесалась кожа, становилось сухо в горле и сжималось, как в тесках, сердце. В компании из уст в уста передавалось, что именно через них Оператор отдавал свои приказы — хоть и для большинства они оставались железками из прошлой минувшей эпохи. Как и ожидалось, никто за ними не следил, охрану не посылал и даже не забил тревогу. Уже у самого выхода, внизу, Альбедо обернулся сам. — Куда? — Обеспокоенно спросил Рейзор, окончательно потерявшийся как в своем местонахождении, так и в происходящем. — Домой, — без колебания ответил он. Тяжелая металлическая дверь поддалась не сразу, заскрипев, впустила противный холодный уличный ветер, запах озона и пару желтых осенних листьев. В противовес светлой, ослепительной компании город был подобен чернильнице, разглядеть в которой что-то не представлялось возможности. Не хватало даже света от многоэтажек, открытых казино и борделей, прожекторов, оставленных бандами, не желающими биться за территорию ни только с людьми, но и с аномалиями. «Ничего не меняется», — вздохнув, Альбедо сделал первый шаг, слегка дернув чужую руку на себя, приглашая парня пройти, давая тому выбор. Рейзор сделал шаг неуверенно, точно окруженный болотом, проверил на прочность лежавший перед ним асфальт, направив весь свой вес на ногу. И, обрадовавшись, уже потянул вперёд Альбедо, чуть ли не перейдя на бег, не разбирая дороги. Лицо его светилось подобно лампочки, а в глазах искрами взрывались фейерверки. Весь темный, грязный, страшный город, находящийся в тени Крыльев, стал для него коробкой с подарками — хотелось узнать, потрогать, увидеть. Он будто стал столь же одержимым на открытия как Альбедо. Ветер закладывал уши, подхватывал за ноги и нёс дальше, ниже, глубже. Уже начало светать, когда они наконец-то остановились, чтобы отдышаться. Вокруг всё было чужим, незнакомым, не узнаваемым — ученый крутил головой, стараясь зацепиться хоть за что-то, а потом плюнув на это, сел на скамейку, запрокинув голову. Рассветное небо апельсиново-оранжевым, лимонно-желтым и клубнично-красным обрушивалось на угольно-черный город. И зрелище это было подобно контрастному душу, от которого по коже бежали мурашки. Похлопав с местом рядом с собой, приглашая, Альбедо не отрывал своего взгляда от неба. Рейзор послушно сел рядом. — Страшно знаешь, — «объект номер три» повернулся к нему, внимательно слушая. — Вступать в новый день. — Почему? — Все эти сложные, чуткие материи для Рейзора лишь головная боль, от которой хотелось только избавиться — Всё хорошее обязательно заканчивается, а в этом городе, как правило, чем-то печальным. Несколько минут между ними весела тяжелая тишина. Альбедо и не ждал, что этот разговор продолжиться, как вдруг парень протянул ему мизинец. Лицо его излучало уверенность и решимость. И не в силах ему сопротивляться, он сцепил свой мизинец с чужим. Тепло. В этот самый миг для Альбедо исчез весь остальной мир — остался только их ритуал. «Обещаю защищать и любить. Всегда», — смутившись собственного косноязычья, проговорил вслух Рейзор, ещё крепче сжав свой палец. — Обещаю защищать и любить. Иначе съем сто иголок. [в грязи, смерти и страхе] [он нашёл самую сверкающую звезду]