Пять раз в жизни Восемь, когда дарили руку, и один раз, когда подарили сердце, а в процессе он нашел (еще одну) любовь, и они жили долго и счастливо

— У тебя такой красивый хвост, — томно сказал этот ловелас и похлопал ресницами, пока Девять зорко следил за представлением, сливаясь с лежаком на противоположном конце зала. Хвост у Восемь действительно был великолепен, как и остальные части тела, — уж точно достаточно хорош для того, чтобы всякие любители приятной компании на вечер слетались к этому хвосту, как доставучие мушки-каноа. Может, конечно, дело в том, что Восемь любил поизображать из себя всего такого свободного ксеноморфа, не связанного никакими обязательствами. — Я не хочу, чтобы ты пытался меня контролировать, — твердо отвечал он каждый раз, когда Девятка предлагал союз, — точнее, еще больше пытался контролировать меня во всем. Девятка не во всем пытался его контролировать, вовсе нет. Только в некоторых моментах — например, с кем встречаться. И он бы мог, да, мог указывать Восемь, кого отвергать, а к кому можно быть благосклоннее, — если бы не был по всеобщим представлениям точно таким же поклонником, как остальные. Пусть бы эти всеобщие представления утонули в жиже от тухлого яйца! Он не был точно таким же поклонником. Даже Восемь так не считал. Конечно, Девятка знал, что многие считают его странным, слишком ревнивым, слишком зацикленным на одном партнере, слишком… слишком все. Вот только в лицо ему никто ничего такого высказывать не решался: все же Девять был профессиональным военным и террористом, да еще и со своей свитой таких же профессиональных военных и террористов, к тому же пробился наверх довольно стремительно… На Восемь, естественно, все это ни малейшего впечатления не производило — он в любой момент мог высказать Девятке хоть в лицо, хоть в другую часть тела самые резкие свои соображения. Так что хотя Девять эту его «свободу от обязательств» признавать не собирался, поклонников у Восемь все равно хватало — даже если большую часть разгоняли его близкие. Вот как этот излишне смелый фуражир, который в своем самолюбовании умудрялся игнорировать и огненные взгляды Девятки с противоположного конца пещеры, и очевидную скуку самого Восемь, а вместо этого то поводил хвостом из стороны в сторону, намекая, что умеет с ним обращаться, то вульгарно изгибался, демонстрируя глянец на каркасе. Наверняка обмазывался маслом с головы до когтей на ногах, чтобы посильнее блестеть. Девятка мог бы поклясться, что он весь скользкий от этого масла. И как Восемь не противно? — У тебя тоже красивый хвост, — сказал Восемь, вылавливая из большого блюда перед собой вяленую личинку и придирчиво рассматривая ее. Ему, похоже, противно не было. И это в тот самый момент, когда кислота внутри Девять вот-вот грозилась испарить его собственные внутренности! Вообще, Девять не особо любил проводить время в общем зале на первом уровне — местные называли его «главной площадью» и собирались там после охоты или выполнения работ, чтобы поболтать, пофлиртовать с потенциальными партнерами, обменяться новостями и просто повеселиться, но Девятка даже после стольких оборотов порой чувствовал себя чужаком среди всех этих немодифицированных. Восемь зато явно чувствовал себя великолепно — с момента побега он завел немало приятелей, умудрился пробиться в руководство этим революционным безумием (Девятке-то все равно было, что поддерживать, если так хотел Восемь) и без зазрения совести флиртовал с тупыми фуражирами. Которые только накануне — как удалось подслушать Девять! — похвалялись, что трахнут красавчика Восемь. Потому что, дескать, они так невероятно горячи и обладают таким ловким хвостом, что устоять перед ними невозможно. — Как насчет пойти полюбоваться светящимися грибами? — предложил этот обмазанный маслом придурок и кокетливо так помахал хвостом, недвусмысленно намекая, какими именно грибами он там намерен любоваться, — а потом можно… И все, с Девятки было достаточно! Отпихнув пару приятелей, пытающихся заступить ему дорогу, он в два прыжка преодолел зал и навис над навязчивым поклонником, упирая руки в бока и вскидывая хвост. — Отвали от него, бракованная личинка, — потребовал он. — Его не интересует твое предложение. Поклонник прищурился, его пятнистая маска угрожающе потемнела. Девятку, конечно, никакие маски не напрягали — что его напрягало, так это взгляд Восемь, способный испарить целую планетарную систему… Но отступать было некуда. — С чего это ты взял, солдатик? — задиристо спросил фуражир, расправляя плечи и выпрямляя хвост. Можно подумать, существовала хотя бы мизерная вероятность, что Девятка испугается его и убежит в слезах. Да как же! — Девять, — произнес Восемь, — уймись. Девять отступил на шаг, потому что никто не был способен сохранять спокойствие, пока Восемь смотрел на него, как на линялую шкурку. Зато наглец, похоже, воспринял нервозность Девять за страх перед ним, таким грозным, лично. И это придало ему смелости. Вскочив на ноги, он толкнул Девятку в плечо, царапая каркас когтями — а ведь Девять час как отполировал его! — Девять… — начал Восемь. Но Девять уже не слушал: извернувшись, он взмахнул хвостом и послал соперника в стремительный полет прямо в собирающуюся толпу. Все зашумели, и Девять услышал даже, как кто-то зовет патруль. Вообще-то драки — и, в частности, драки за партнеров — были запрещены, и в голове у Девятки успела пронестись неизбежность грядущих неприятностей… и исчезнуть, когда этот придурок снова в ярости кинулся на него. Идиот. Схватка была моментальной. Всего несколько движений — и Девять воткнул когти в самое слабое место, раздирая каркас. Крик прозвучал для его ушей музыкой, каркас затрещал… Поднимая окровавленную часть тела, все еще извивающуюся, Девять обернулся к Восемь. Кровь капала ему под ноги вместе с кислотой. — Вот! — рявкнул он. — Если тебе так нравится его хвост, он твой! Восемь посмотрел на хвост. На орущую жертву романтических устремлений. На Девять. — Оставь себе, — ледяным тоном сказал он. И, соскользнув с табурета, развернулся и ушел. Оставив Девять с дурацким хвостом и последствиями скандала. И что-то подсказывало ему, что спать в своем гнезде он сегодня будет один. — Генерал? — перед Девяткой вырос встревоженный — и немного испуганный — патрульный. — Не могли бы вы пройти с нами?