Пять раз в жизни Восемь, когда дарили руку, и один раз, когда подарили сердце, а в процессе он нашел (еще одну) любовь, и они жили долго и счастливо

— Я не понимаю, как ты можешь ему доверять! — орал Шесть, пока Восемь больше всего на свете хотелось заткнуть уши, а еще лучше — залепить голову паутиной поплотнее и петь про себя какую-нибудь надоедливую мелодию погромче, чтобы заглушить возмущение Шесть. И что с того, что Шесть — в общем-то — был прав, и доверять Девятке вот так внезапно было глупо и недальновидно, а Восемь всегда был (или, по крайней мере, считался) умным и дальновидным? Как будто все это он не сказал сам себе в те короткие мгновения, когда вернулся в свою нору час назад и обнаружил Девять развалившимся на своем ложе в самой соблазнительной позе из всех возможных. Хвост свернулся широким кольцом, глаза фосфорно сверкали, и Восемь подумал даже, что у него порожденная тоской галлюцинация — хотя раньше он галлюцинациями не страдал, — потому что Девять был в сотнях световых лет отсюда, на базе «Киберлайф», и совершенно не мог телепортироваться прямо оттуда прямо сюда. — Восемь… — начал этот воображаемый Девять — и умолк, и нет, совсем он не был галлюцинацией. — Я… — Что ты здесь делаешь? — выдавил Восемь, делая шаг вперед. Чтобы почувствовать запах. Чтобы убедиться. — Меня послали убить тебя, — произнес Девять ровным тоном. Мгновением позже Восемь бросился на него, скатывая с ложа и вцепляясь когтями ему в плечи, прижимая лезвие хвоста к его шее прямо под челюстью. И застыл, ожидая сопротивления — но Девятка и не думал сопротивляться: он лежал расслабленно и почти безвольно, только стук его сердца выдавал волнение, а еще индикатор пульсировал красным. Одно движение, всего одно движение — и он был бы мертв. Но Восемь не мог. Тысячи воспоминаний навалились на него все разом — то, что он и хотел бы забыть, пытался забыть, но никак не выходило. Насколько близки они были всю свою довольно короткую жизнь, как опекали друг друга и как Девятка его предал, выдав людям их план побега. — Лучше ты будешь наказан, чем мертв, — сказал он тогда. И как Восемь ненавидел его в тот момент и еще долго-долго после — и все равно так и не смог разлюбить. И — самое острое, самое болезненное воспоминание, — как Девятка отказался уходить с ними, когда новый план Восемь увенчался успехом. Они сбежали, а Девять остался, и Восемь думал, что потерял его навсегда — а теперь этот придурок заявился сюда и говорит, что собирается убить Восемь! — Повтори, — процедил Восемь, сильнее нажимая лезвием, — повтори, что ты сказал! Девять облизал губы — его темный язык мелькнул, и Восемь едва смог сохранить самообладание. Он не верил в магию, человеческие суеверия, но в их отношениях всегда было слишком много… бессознательного. — Меня послали убить тебя, — прошептал Девять, — но я никогда тебя не трону. Я люблю тебя. Я украл много ценной информации… Пожалуйста, разреши мне остаться. — Как я могу тебе верить? Девять снова облизнул губы. — Никак… Но я хочу быть с тобой, — сказал он. — С тобой, Восемь. Если ты собираешься устроить революцию — ладно, если хочешь убить всех людей — замечательно. Если решишь улететь отсюда куда-нибудь подальше — тоже хорошо. Только разреши мне остаться. Я на твоей стороне, на остальных мне наплевать кислотой. И… Восемь стоило бы вспомнить про все свои страхи, и про предательство, и про то, что Девять может лгать, подбираясь поближе, и про то, что у него тут политическая борьба и революция — и только полное ничтожество, думающее местом под хвостом, а не головой, поставит под угрозу жизни тысяч сородичей из-за глупых эмоций, и… И думать получалось только о том, что они не виделись так много оборотов, и не прошло и ночи, чтобы Восемь не вспоминал о нем. Эти сладкие слова, говорящие именно то, что Восемь мечтал услышать… Внезапно ему стало безразлично, что Девять может лгать, что все это — вполне возможно — окажется хитрым планом. Он мечтал (себе не имело смысла лгать), что однажды придет в свою нору, и Девять будет ждать его, любящий и готовый остаться навсегда, и Восемь — наверное — просто не хватало воли, чтобы теперь сопротивляться этой ожившей мечте. Поэтому, только поэтому, Восемь не отрезал ему голову. Поэтому — и только поэтому! — вместо того, чтобы отрезать голову, Восемь убрал лезвие и поцеловал Девять. Его губы были все такими же жесткими, как Восемь помнил, и при этом нежными, и на несколько мгновений Восемь буквально выпал из реальности от близости его тела и его запаха — запаха, который он, к ужасу своему, уже начал забывать. — Я могу быть твоей правой рукой, — обхватив его лицо ладонями, Девять лизнул его в щеку, — или левой, как ты захочешь. Я столько всего украл — это все твое, Восемь… Я так долго об этом мечтал. А потом они занялись сексом — потому что никто не может услышать такие слова и устоять, и Восемь был так счастлив, что потерял счет времени. Ровно до того момента, когда к нему ввалился Шесть и устроил скандал. — Он тебя предал, он нас всех предал! — бушевал Шесть. — и к тому же, как ты можешь позволять ему такую близость! «Такую близость» — это Шесть говорил про секс, со времени их побега он сам не позволял никому даже прикасаться. Восемь понимал, почему так, и понимал, что его собственные пустые увлечения из того же разряда, и только поэтому все еще притворялся, что слушает полные праведного гнева речи Шесть. Только поэтому. Прикрыв глаза и перестав вслушиваться, он представил руки Девять на своих бедрах и у основания хвоста, и что он сможет сделать с украденной информацией, и что теперь они будут вместе… И ярость Шесть, на самом деле, вполне можно было пережить.