Другая "Уокер"

Перо мерно летает по полям почти исписанной тетради, пальцы нервно сжимают стержень, пачкая белую кожу в синеве чернил. Мими, скорее всего, опять рассмеется, если заметит подобные следы, но в последнее время Вики почти не обращает внимания на подругу — от слова совсем, отчего и самой было не по себе: дочь Мамона ведь не виновата в том, что дочь известного серафима не более чем слабохарактерная, инфантильная дурочка. Все ожидали увидеть восходящую звезду, что легко затмила бы славу даже самых высочайших серафимов, но увидели лишь серую мышку, человека, по недоразумению получившего крылья. В учебе она была посредственна, хоть и старалась по мере сил, никаких выдающихся навыков или скрытых талантов. Тем не менее и похвал от учителей она удостаивалась довольно часто. Строгий и одновременно добродушный Геральд, спокойная и ласковая Мисселина, да много кто из преподавательского состава в основном замечали ее старания и одобряли стремление к знаниям. Но только не ангел Фенцио. Вики не понимала, почему учитель зачастую ведет себя столь предвзято? Не понимала, почему каждый раз она попадает под горячую руку и почему каждый раз кривятся его губы, когда он только произносит ее фамилию? Мими на этот вопрос отмахивалась, мол что с него взять, если даже с собственным сыном ведет себя так, а если уж дело касается абсолютно посторонних людей. Может быть, раньше Вики и последовала бы совету подруги, но не теперь… На пергаментный лист падает несколько чернильных капель, из-за чего аккуратно записанный конспект по инкрустированию амулетов против влияния на разум, скорее всего, придется переписывать заново. Впрочем, это последнее, что сейчас интересует Уокер, она сейчас вся сосредоточена на образе ангела, что стоит за кафедрой, монотонным и спокойным голосом вещает под скрип перьев торопливо пишущих за ним студентов. Его лицо умиротворяюще спокойно, даже скорбная складочка, которую она каждый раз примечает на его лбу, когда тот хмурится заметно разглажена, а глаза отстраненно-холодные, правда Вики до сих пор не понимает, серые они или небесно-голубые как и у сына, а посмотреть в них — зачастую это выше ее сил. Замечая шум на задних партах, Фенцио хмурится, качает головой, однако молчит, лишь смахивает несуществующую пылинку с безукоризненно-белого, расшитого золотой нитью одеяния. Наказание достанется в этот раз не ей, хотя если бы тот мог прочитать ее мысли… О, Шепфа! Все это звучит подобно диагнозу в ее случае, но разве он когда-то узнает? Узнает о том, что она пишет его имя в тетрадях, рисуя смешное сердечко рядом с ним, со стороны это наверняка выглядит безумно и глупо… «Гормоны», — ехидно усмехается здравый смысл, — «любовь», — шепчет где-то глубоко внутри сердце. Влюбленность в собственного учителя — подумать только, до чего она дошла. Еще в юности она когда-то смеялась над одной из подруг, что строила глаза своему преподавателю, а теперь она, оказавшись на ее месте, ощущает, что оказалась в тупике. Хотя бы потому, что Фенцио никогда не проявлял к ней не то что лояльности, удостоиться его краткой похвалы уже было наградой, вот только она никогда не входила в список любимчиков. Сначала была обида, горькая, непостижимо-болезненная и глубокая. Начиная от саркастического выделения её фамилии из списка иных Непризнанных, заканчивая вечными комментариями в адрес того, что она, мягко говоря, ведет себя как женщина легкого поведения. Вики молчала, глотая каждый раз болезненный ком в горле, она не может разрыдаться перед ним словно маленькая девочка. Но ощущать того, что ты — не может, просто так коснуться звезды, к которой ты тянешься с самого начала. — Уокер, вам нужно особое приглашение? — вырывает её из мыслей грубоватый голос, ангел раздражено собирает аккуратную стопку свитков. Белоснежные одежды развевает порыв ветра из окна, играясь с кипенно-белыми полами мантии и изредка касаясь лилейных седых локонов. Сердце сжимается лишь при одной картине: Вики кажется, что ничего прекрасней ей не дано увидеть. Она мимолетно ловит пристальный взгляд голубых глаз и сразу же спешит уткнуться в книгу. Она может сколько угодно строить воздушные замки, но реальность, увы, не сказка. Для неё у Фенцио всегда один и тот же взгляд: полный презрения и ядовитой усмешки, редкое одобрение — легкий кивок головы, и то даже иногда не в её сторону. Виктория привыкла к такому, но ей все так же становится тяжело дышать от одного только аромата мяты, удушающего своей горькой свежестью… Конечно, сухой трактат — далеко не самое интересное чтиво, но она переворачивает страницы, стараясь лихорадочно спрятать лицо. Почему каждый раз, когда тот обращает на неё внимание, она ощущает, что пол уходит из-под земли, а щеки начинают к стыду гореть. Мими подкалывает её в такие моменты, говорит, что её лицо похоже на переспевший помидор, жаль только, она не поймет того, что испытывает Виктория. Фен-ци-о. Всего шесть букв, но как же чудно звучит: так сладко и так запретно. В воздухе чувствуется легкий привкус мяты, а ветер из окна тревожит аккуратные белые перышки на огромных крыльях. Белоснежно-сахарный, словно те маленькие игрушечные ангелочки, что она вешала на праздничную ель в своё последнее Рождество. Он — летний ветер, освежающий в жаркий день своим мягким дуновением, такой легкий и обманчиво-спокойный, и никогда нельзя предсказать, когда грянет буря среди ясных небес… И она пришла тогда, когда ее совсем не ждали.

***

Прогуливать уроки — была не лучшая идея, учитывая предстоящий зачет, но идти никуда не хотелось. На островке, под сенью длинных ветвей, ивы, скрывающих ее образ женщины, что стоит до сих пор перед глазами — это не её мать. Вики почти стыдно, но встреча с мамой не приносит радости, лишь сильнее разочаровывает. Нет в этом существе, назвавшего себя её матерью, даже капли того, кем она была: на безупречном лице играет дежурная улыбка, интересно, для всех ли она её одевает или только исключительно для неё? Родные черты лика искажены холодом, а в глубоких глазах, цвета лазури, она видит лишь пустоту, тягучую и завораживающе манящую. Вики не плакала, хотя и чувствовала, как изнутри что-то оборвалось. После встречи матери она ощущала себя, словно её окунули с головой в грязь, казалось, даже перья слиплись и теперь выглядели неимоверно жесткими и противными на ощупь, словно на них вылили бочку дёгтя. Ослепительная белизна шелковых одежд и вычурное золото тяжело вздымающихся за спиной крыльев — вот и все, что представляла собой её мать. Дешевая фарфоровая кукла, что однажды возгордившись собой, стала воображать, что она стоит выше всех. Надеялась ли Вики, что небеса заставят маму пересмотреть её приоритеты? Отчасти да, глубоко в душе она все же надеялась, что Ребекка все еще видит в ней свою дочь, а не инструмент для власти. Ни доброго слова, ни хотя бы банальной ласки и радости от встречи — лишь деловой интерес к той, кого она породила по глупой случайности. Лучше бы она вообще и не знала, что её мать здесь — последнее, чего ей хочется снова слышать: сравнения её и матери. Разумеется, ею гордятся и ставят ей в пример, вот только разве никто не видел в ней за прекрасным лицом настоящее чудовище? И Вики не хочет, не хочет стоять рядом с ней. Слезы невольно обжигают глаза, нет, не из-за нагадившей ей в душу женщины, сейчас же Викторию волнует будущее. Серые, пока еще, крылья висят подобно плащу за её спиной — непривычно громоздкие и жесткие, словно у вороны. Смена крыльев не за горами, вот только отчего-то от мысли об их белизне едва ли не вызывают рвотные позывы. Наивная мечта о становлении из непризнанной в ангела медленно угасает, оставляя лишь горькое разочарование. Только в таком случае для неё будет закрыта дорога на небеса: молодые ангелы стремятся всегда к самым теплым местам, причем, по большей части, это касается «золотой молодёжи». Впрочем, никогда не поздно перейти на сторону демонов, а уж там избежать контроля всяко будет проще… — И почему я не удивлен застать тебя здесь? — от одного только резкого тона голоса хочется бежать куда подальше, но ноги, как и крылья, словно наливаются свинцом. Ей даже не нужно было поворачиваться, чтобы понять, кто за ней, она ощущала, как трепещут полы белой мантии на ветру и как удушающе-горько запахло мятой, от одного только аромата кололо в носу и хотелось невольно плакать. В первую очередь от досады, почему именно он, почему когда она не в состоянии трезво оценивать себя, он появился перед ней. Внутренне Вики сжалась, однако оскорблений не последовало. За её спиной раздаётся лёгкий шелест крыльев — Фенцио складывает их за спиной. Внутренне Вики уже готова к тому, что сейчас он вновь саркастично усмехнется и скажет, что ангелы не ревут попусту, однако учитель молчит, она чувствует слегка колыхающую свежий воздух горькую мяту, мягко обволакивающую его фигуру. Может быть, он просто хочет насладиться её слезами, он ведь столько раз делал подобное, столько раз подвергал её насмешкам, столько… Губы дрожат, а на глазах выступает влага. Стараясь ступать как можно ровней, она идет к краю острова, когда слышит тихий смешок в свою сторону. — Ты можешь остаться, Уокер, я не кусаюсь… — в строгих глазах цвета июльского неба плещется усмешка, вот только в голосе нет и на намека на сарказм. Вики поднимает глаза, молясь Шепфа, чтобы не покраснеть в самый неудачный момент. — Не стой как соляной столб, в конце концов твои крылья не смогут тебе помочь, если ты упадешь от порыва ветра. Внезапная забота смущает, но отчего-то на душе теплеет. Вики неудобно, но она старается устроиться рядом с ангелом, пребывающем явно в хорошем настроении. По правде говоря, было боязно сделать даже лишнее движение, особенно учитывать, что он не переносил или морщился от одного только её упоминания. — Самобичевание — не лучший способ провести время. Твоя мать не стоит подобного, — произнёс ангел после недолгого молчания. Он делает неловкий жест — то ли попытка схватить, то ли просто оттащить от края острова. Его ладони горячие и сухие, а пальцы тонкие, будто у музыканта, отчего у девушки перехватывает дух. Вики остаётся только молить Шепфа, чтобы он не заметил, что её щеки полыхают от нахлынувшего на неё смущения. Нечто подобное она однажды ощущала с Дино, но то было лишь тогда, когда он случайно приобнял её по-дружески, и то он смутился гораздо сильнее, чем она в тот момент. Руки бывшего Престола — худые и мраморно-белые, покрытые тонкими шрамами и мозолями от меча, они совсем не похожи на гладкие теплые руки Дино, в которых ощущаешь себя как за стеной, или холеные сильные руки Люцифера… Эти руки не причинят ей боли, держат ее, не давая упасть. Вики зажмуривается, ощущая что сердце бешено бьется в груди, и только усилием воли старается не отвечать на подобный жест, схвати она его за руку — ничего, кроме насмешек и возмущения, она не услышит. Вдох- выдох, она надеется, что ангелы не могут чувствовать эмоции других людей. Против воли она засматривается на белую фигуру, купающуюся в ореоле позолоченных лучей. Кто бы не говорил, что Фенцио давно стар и изнурен многочисленными веками существования, но Вики каждый раз ловит себя на мысли, что он прекрасен. Не миловиден, как, например, тот же Дино, не соблазнительно красив в плане тела, как Люцифер, нет, его красота была совсем другой: она была зрелой, настоящей. Прекрасен в этих простых белых одеяниях, с растрепанными слегка волосами цвета лунного серебра. Еще в первую встречу он явился созданием, сошедшим с мраморной фрески какого-нибудь древнего собора, настолько совершенным он казался в тот момент. Обманчиво-совершенным, увы, Фенцио для Вики — это подтверждение тому, что даже ангелы зачастую не менее жестоки, чем демоны. Его красота в тысячах оттенках белого, покрывающего его с ног до головы, одновременно такой чистый и такой лживый цвет. Ангелы грешны не меньше демонов, и белые роскошные крылья за его спиной иногда смотрятся весьма красиво, но как же неестественно. Интересно, не пятнают ли ангелы крылья, если совершают дурной поступок или их просто отрубают? Вики не знает ответа, но отчего-то ей кажется, что крылья Фенцио — это зеркало его прошлого. Она видит, что сквозь белые перышки просвечивают тонкие линии шрамов, а оперенье в некоторых местах будто обкорнали или вовсе выдрали. Когда-то они были червонно-золотыми, как и у ее матери, а теперь, лишенные лоска и солнечного блеска, они казались ей не белыми, а седыми. Седыми от тех невзгод, что пережил ангел после того, что произошло с ним. По сути, он же упал, упал на самую низшую ступень чинов… К ее руке подлетает белый мотылек — возле ивы, когда наступает вечер, они каждый раз устраивают своеобразные балы, кружась в тени дерева. Крохотные и хрупкие, подобные грезам, они упадут на следующее утро мертвыми угольками. Наблюдая за ними, непризнанная ловит себя на мысли, что Фенцио — это огонек, что влечет ее, глупого маленького мотылька, и лишь коснувшись его однажды, она обожжется, спалив собственные крылья. Он влечет ее, влечет тем, что показалось бы любой женщине недостатками, будь то внешность или внутренний характер. Фенцио — это противоречие самим постулатам первоначальных ангелов — он вспыльчив, горделив и крайне, как она успела убедиться, злопамятен. Это одновременно и раздражало, и казалось ей чем-то закономерным, учитывая, через что ему пришлось пройти. Что стоит для ангела потеря чина, предательство со стороны своей второй половины? Имеет ли она право за подобное осуждать? Она молчала в ответ на оскорбления, язвила, костерила в присутствие близкой подруги во всех самых красочных выражениях, но не могла, просто не могла его ненавидеть. Вики прикрывает глаза, когда слышит вновь шелест крыльев. В молчании она, очарованная танцами мотыльков, и забыла совсем, что Фенцио тоже находится здесь. Мужчина распахивает их за спиной, на землю оседает несколько белых перышек. — Стоит вернуться, если не хочешь, чтобы тебя потеряли твои дружки, — произносит он, но в его голосе нет сарказма, лишь какая-то легкая усталость. Очевидно, ему не было приятно находиться в ее обществе. Он слегка оборачивается к ней, ожидая что та последует за ним, но Вики вдруг опускает глаза и все же решается задать столь долго мучащий ее вопрос. — Почему в письмах она писала, что доверяет вам и серафиму Кроули, если вот так просто игралась с вами? — Она хотела лучшего для тебя, как она сама это считала, — Фенцио кривит губы в неприязненной ухмылке. — У Ребекки свое понятие «правильного» воспитания, и я не удивлюсь, если она постарается проесть уши Кроули, чтобы тебя взяли на самое солнечное место среди остальных Непризнанных. И это вполне нормальное желание, когда родители хотят, чтобы их дети добились многого. Знаешь ли, золотые крылья носить, едва отучившись в Академии, весьма и весьма стоит дорогого… — Не такой ценой, — твердо произносит Вики. — Я ничем не лучше большинства, хоть и учусь по мере сил. Я не хочу сидеть в кресле, зная, что моя мать будет производить свои манипуляции, которые выгодны только ей, и не хочу быть козой отпущения за ее нереализованные амбиции. — Ты читала ведь все те письма, верно? — Вопрос был риторическим, Фенцио, поморщившись будто бы от боли, смотрит на смущенную девушку. Вики готова к тому, что из его уст в очередной раз сорвутся далеко не лестные слова в ее адрес, однако ангел глубоко и тяжело вздыхает, словно человек, сбросивший со своих плеч тяжелый груз, и поднимает на нее глаза. — Тогда я думаю, что ты еще тогда понимала, что не нужно рассчитывать на теплый прием. Она Серафим — далекая звезда, отсекшая навсегда свое прошлое. Те, кто приближен к Шепфа, навсегда считаются потерянным для тех, кто остался внизу. — Вы любили ее? — Ошибка, большая ошибка. Вики понимает это, когда видит опасный блеск в глазах цвета ярких аквамаринов. Губы ангела сжимаются в тонкую линию, лицо застывает словно восковая маска, отчего морщины, просекающие бороздами его лоб и щеки, становятся глубже. И боль, сколько боли и горечи она видит во взгляде, обращенном на нее. На секунду она хочет подойти и, вопреки всем запретам, заключить его в объятия, но вместо этого стыдливо опускает глаза, стараясь не чувствовать обжигающее чувство вины. Непризнанная и так пересекла грань, если она сделает еще шаг, то он возненавидит ее или, что еще хуже, скажет, что она просто жалеет его. Она готова к тому, что он закричит на нее, оскорбит, пригрозит выдрать крылья, но вместо этого… — Я не любил, но я жил грезами о том, что любил, — его белые, будто у мертвеца, губы шевелятся с трудом, а голос звучит тяжело и устало, хоть в нем и звучит тихая ярость. Рукой он откидывает непослушный серебристый локон со лба, словно стараясь удержать себя в руках. — Я верил ей, верил, что она любит меня в ответ. Наивный глупец, — горькая, едва заметная усмешка мелькает на губах, — доверить отродью, жаждавшему власти, свое сердце мог только глупец, вроде меня. Я слишком поздно осознал, что был ей не нужен, да сейчас… Впрочем, она ведь наверняка рассказывала тебе, что я испортил ей жизнь тем, что никогда, по ее мнению, не заслуживаю. «Заслуживаете», — Вики сжимает руки в кулаки, ощущая, как на глаза выступают слезы. Если раньше она могла бы сказать, что сам Фенцио виноват в том, что отталкивал всех, то после прочтения писем она наконец смогла понять реальную картину. Просто повезло, повезло что ангел не сломался после того, что с ним сотворила эта женщина — лишить титула ангела — все равно что отрезать крылья, больно и жестоко. — Заслуживаете, — Вики с трудом подавляет дрожь в голосе. Она старается говорить твердо, на глаза невольно наворачиваются слезы, а в груди невольно поднимается комок. — И хочу просить прощения, у вас, за все, что она сделала, и, в первую очередь, вам. Вы ведь, — чуть тише добавляет Уокер, — вы не первый мужчина в её жизни, с которым она была из-за карьеры… Тишина, прерываемая лишь легким шестом листьев и белых одежд, вдруг становится давящей, все внимание ангела теперь было приковано к слегка подрагивающей фигурке в тонком летнем платье. Он не столь удивлен, сколь ожидалось, но видя неподдельные эмоции под призмой невозмутимости, ее признание явно ввело его в ступор. Бывший Престол смотрит на нее, смотрит так, словно видит впервые, в его глазах, кажется, больше нет той сжигающей ее ненависти, лишь молчаливая неприязнь и некий интерес к тому, что пытается рассказать ему Непризнанная. Об этом не хочется говорить, но отчего-то Непризнанная уверена что в этом плане ангел поймет ее как никто другой. Будь на его месте Люцифер или же Дино, максимум, что она могла получить — это банальные утешения, Фенцио же гораздо взрослее их в психологическом плане, и его спокойствие — то, что нужно сейчас ей. Вики не знает, почему-то она хочет довериться Фенцио, но для неё ангел вдруг становится тем маяком, что светит для неё путь посреди темноты. Не сразу, но она рассказывает, рассказывает о семье, о том как мать, всю жизнь посвятившая себя карьере, встретила отца Виктории — на тот момент богатого и успешного, который был способен продвинуть её по карьерной лестнице. Она играла с ним в любовь, пока злую шутку с ней не сыграла внезапная беременность, тут-то все и началось: ведь ребенок мог повлиять на её карьеру и стал, как бы она считала, помехой. Отец же, напротив, был бесконечно счастлив, и именно страх потерять мужчину, за которого она цеплялась, и вынудил её родить это нежеланное дитя. Маленькая Вики была полностью под опекой отца, если мама и приходила домой — то на несколько часов, и почти никогда не проводила время с Вики. И вот они оба, по итогу, два совершенно разных, но брошенных одной женщиной человека. Мужчина, которому она разбила сердце, и дочь, которая совершенно не желает плясать под её дудку. Двое людей, которым она просто вонзила нож в спину, одного она лишила всего, а за вторую теперь будет цепляться, лишь бы удержаться в кресле. Вики не ждет того, что Фенцио вздумает её пожалеть, но ей хотелось, давно хотелось это рассказать и выплеснуть всю скопившуюся боль, всю эту горечь, что отравляла её жизнь лишь одним только своим именем. Ребекка никогда не была матерью для неё, и для Вики она сейчас чужой человек, который пытается добиться ее расположения под видом любви к своему отпрыску. Серафим может петь сколько угодно и заклинать дочь хоть до скончания веков, вот только она никогда не любила ее, а обязанность любить — не делает ее матерью, которой никогда не существовало в жизни Непризнанной. Фенцио опускает голову, его взгляд пуст, хоть и кажется, что она смотрит куда-то вверх. Наверное, как существо древнее и созданное самими небесами, Фенцио всегда задавался вопросами мироздания, ей конечно это чуждо, но в то же время Вики всегда задавалась подобными вопросами еще с самого детства. Вот только на них нет ответа. И скорее всего, что даже Шепфе не ясно, почему случается подобное, почему зачастую предают самые близкие люди, даже ему, создателю этих дивных кущ, неподвластны такие вопросы. — Ребекка, — Ангел качает головой, словно пытаясь стряхнуть наваждение, — все же я надеялся, что она не настолько повернулась на власти, что готова наплевать на собственное дитя, но я жестоко ошибался. «Неужели он все видел?» — невольно приходит ей в голову пугающая мысль. Неужели Фенцио присутствовал на этой встрече, а она его даже не заметила? — Мне не нужно было видеть. Нет, я не читаю мысли, — он позволяет себе на краткий миг улыбнуться уголками губ, — но я хорошо слышал, как Ребекка назвала тебя «неблагодарной девчонкой» и какие слова вылетали из ее уст, когда ты противилась ее воле. Твоя мать не привыкла, что ей в чем-то могут отказать. — Последняя фраза отдаётся лёгким смешком — с горьким привкусом иронии и горечи, пропитывающей голос ангела. — Темнеет, стоит вернуться, если ты не хочешь, чтобы у тебя были проблемы, а я не собираюсь покрывать твои нарушения. Резкий тон его голоса заставляет Вики невольно вздрогнуть — она совсем забыла, с кем сейчас находится. А ведь всего несколько часов назад они общались без издевок и оскорблений, почему же теперь он ведет себя так? Сердится ли из-за того, что она затронула его прошлое или просто срывается из-за одного лишь упоминания матери? Вики судорожно вздыхает, поднимаясь, ангел не оборачиваясь уже расправляет роскошные белые крылья, тускло поблескивающие в свете узкого серпа месяца. — Вы ненавидите меня, Ангел Фенцио? — тихо спрашивает она, когда мужчина вдруг застывает, подобно мраморной статуе, так и не взлетев с края тверди. Мужчина бросает на нее пронзительный взор, однако не спешит кривить губы в привычной усмешке. Сложив за спиной с легким шелестом оба крыла, он подходит прямо к ней, Вики и не успевает испугаться, однако твердая горячая ладонь просто ложится ей на щеку. Смущенная таким мягким жестом, она едва ли смеет поднять глаза, но в этот момент в сознании сверкнула лишь одна мысль: «Сейчас или никогда» Всего один шаг — и, кажется, весь мир закрывает белесой пеленой, само время, кажется, замирает. Остается лишь он, неприступный и гордый, и она — девчонка, посмевшая пойти на столь низкую дерзость. Считанные секунды — и прикосновение к чужим, сухим губам обжигает ее собственные. Поцелуй выходит неуклюжий, оставляющий горечь мяты на коже, и едва ощутимый. И на секунду Вики кажется, что она сгорает, ее изнутри будто охватывает пламя. Сердце бешено бьется о грудную клетку — разве могла она мечтать о подобном жесте, представляла ли это она себе так же? Она выдыхает, чувствуя жар чужого тела — у нее не было таких ощущений ни с Дино, ни тем более с Люцифером. Ни один поцелуй доселе не вызвал у нее столько ощущений: от страха до эйфории, от вины, возникшей внезапно тяжелым камнем в груди, до нежности, затапливающей изнутри по отношению к этому ангелу. — Уокер… — нет в голосе злобы или холода, лишь легкая растерянность и снисходительный огонек тепла отражается в темных серо-голубых глазах. Вики готова ко всему: она зажмуривает глаза, внутренне готовясь к тому, что его рука, по прежнему согревающая прикосновением ее щеку, ударит, однако ангел застывает в безмолвии. Знал ли он о ее чувствах? Холодок неприятно касается обнаженной кожи. Не сразу, но затем Фенцио отстраняется, оставляя лишь горьковатый запах мяты за собой и остатки тепла от его прикосновений. Его лицо выражает абсолютное хладнокровие, но блеск в глазах и едва заметный румянец на впалых, изрезанных тонкими морщинами щеках заставляет верить, что и он мог почувствовать хотя бы толику того, что она испытывает. — При всей боли, что вы причинили мне, я не могу вас ненавидеть. Я люблю… — Это приговор в чистом виде: говорить подобное опальному Престолу — самоубийство, если не что похуже… Мольба срывается с языка, прежде чем она осознает, что сказала это в лицо своему же учителю. — Вы по-прежнему ненавидите меня? — голос срывается, безумно хочется разрыдаться от собственной слабости. Губы всё так же горят, а тело дрожит словно в ознобе. Ей страшно подумать, какое жалкое ничтожество она представляет для ангела, тот на мгновение с опаской возносит глаза к небесам, а затем, не оборачиваясь, распахивает, переливающиеся серебром в бледном свете, могучие крылья, но словно не желая заканчивать диалог на подобной ноте, опускает вновь глаза на Непризнанную. — Не говори глупости, Уокер. Если бы я ненавидел тебя, то ты, считай, уже лежала на скалах с разбитым личиком и вырванными крыльями, — мужчина глубоко выдыхает, но внезапно резкие черты лица чуть смягчаются, а голос становится тихим и усталым. — Что бы то ни было, сколько бы в тебе ни было от Ребекки, но я не ненавижу тебя, Виктория. Ты и она — слишком разные, хоть ты и тоже Уокер. У меня нет поводов для сомнения, и как бы я не старался, я не смогу ненавидеть тебя при всей своей ярости, что я испытываю к твоей матери. И не говоря ни слова более, ангел плавно взмывает в воздух и, провожая взглядом залитый лунным светом белоснежный силуэт Вики, невольно прикасается пальцем к губам — крохи тепла все еще ощущаются на них, как и тяжелый, холодящий до слез привкус мяты. Был ли это лишь порыв или настоящее чувство — Вики не знает, как не знает и того, что же заставило Фенцио, этого блюстителя правил, славящегося своей праведностью, нарушить их сегодня. Презрение к ней, как к непризнанной, как к дочери той, кто разбила ему сердце, в один миг всего этого будто бы никогда и не было, те несколько часов, что они провели сейчас на этом островке, будто бы казались целой жизнью… жизнью, где они никогда не ругались и она никогда не ощущала к нему неприязни. Возвращаясь в свою комнату через окно, совершенно бесшумно, дабы не разбудить сладко спящую Мими, она спешит сбросить с себя измятое пыльное платье — все же не стоило долго сидеть на траве, учитывая что ткань была светлой. Хотя Фенцио же как-то всегда умудряется сохранить свой ослепительно-белоснежный образ, она никогда не замечала на его одежде и пятнышка… Вики раздраженно скидывает со своей кровати покрывало — только ей не хватало подобных мыслей — и, забравшись под одеяло, постепенно падает в объятия сна, не осознавая того, насколько после изменится ее жизнь.