Другая "Уокер"

Они зашли слишком далеко. Однажды Вики понимает это, но сворачивать назад уже поздно. Слишком поздно, и одному лишь Шепфа известно, чем кончится подобная связь между непризнанной и бывшим престолом. Эти тяжелые мысли одолевают Вики каждый раз, когда та смотрит на сидящего за преподавательским столом Серафима Кроули, она ощущает, как невольно дрожь пробегает по ее телу от взгляда внимательных водянисто-серых глаз. Сколько еще будет это продолжаться, что если узнают, что будет с ним… Последнее, чего она хотела — это подставить Фенцио из-за своей прихоти, лишить его тех крупиц веры в настоящую любовь, предать его, как это сделала ее мать… Странно, но мысли о Ребекке больше не вызывают злости, лишь неприятное ощущение изнутри, словно небольшой зуд, не было больше той холодной ярости или желания убить всех, кто хоть как-то упоминал ее имя. Лучшее, что она действительно смогла сделать — так это уйти, не добившись своего от Серафима Кроули. Ребекка не привыкла, что ей отказывали в чем-то, и Вики невольно давит в себе мысль, что ей однажды снова придется встретиться с этой малоприятной особой. Успокаивает лишь, что чем позже случится эта встреча, тем лучше. Дабы отвлечься от тяжелых мыслей, Вики поворачивается в сторону демонов — прямо напротив нее, чуть ли не мурлыкая от счастья, сидит Ости, кормящая с рук Люцифера спелой клубникой. Несколько недель назад подобная картина ее бы взбесила — но сейчас, наблюдая за этой идиллией, Вики улыбается и подмигивает демонессе, когда та переводит взгляд на нее. Она не сомневается, что действительно поступает правильно. Не меньшее оживление царит и на их стороне — в частности из-за Мими, которая, по всей видимости, вздумала соблазнять краснеющего от весьма откровенного наряда Дино. Вики оставалось лишь только пожалеть несчастного ангела — эта демонесса если хочет, то обязательно своего добьется, а если учитывать, что Дино, как показывал прошлый опыт с ним, и поцелуи считал весьма греховным проявлением… Повернувшись к Мими, Непризнанная украдкой поднимает палец вверх и полуоборачивается в сторону сидящего за преподавательским столом обманчиво-невозмутимого ангела. По всей видимости, ей сегодня предстоит очередной серьезный разговор. С того вечера прошло достаточно времени, чтобы она вновь смогла осмыслить все, что произошло тогда. Тот поцелуй, что обжег ее губы, те слова, что он говорил ей, знал ли он об ее чувствах или же то был просто жест благодарности, но почему-то не было ни отвращения, ни злости на его лице, когда отвечала ему тем же. Вики не желала верить, что Фенцио делает это лишь из-за ее матери, она надеялась, что это действительно нечто искреннее, что-то, что долго хранилось в его поражённом сердце, что скрывалось за маской гнева и презрения. Временами Непризнанной кажется, что еще немного — и она упадет, упадет с небес, разбивая вдребезги собственное тело — ни с кем, кроме Фенцио, она не испытывает столько чувств одновременно. Она сомневалась, плакала по ночам, боялась, но ангел не дал ни разу усомниться в себе — когда она лежала, уронив голову ему на колени, он гладил ее и терпеливо выслушивал. Фенцио давал себе отчет, что она еще очень юна, даже для смертной женщины, потому и обращался с ней достаточно мягко, насколько мог при всей своей зачерствевшей натуре. Время лечило, он учился видеть ее по-новому, без ненависти и злобы, без зависти и раздражения. Пусть он ненавидел ее мать, но Вики понимала: ему тяжело забыть ту, кто разбила ему сердце, и тяжело принять ту, кто является ее чуть ли не прямой копией, живым напоминанием о недолгом и лживом счастье, и прощала, прощала ему резкости в свой адрес и колкие замечания, которые он старался все чаще сдерживать. И в один момент Вики поняла, что она не просто вытеснила Ребекку из его сердца, нет, она заняла ее место, заставив ангела хоть немного, но смягчить свой озлобленный нрав. Все, что было у него, все чувства он переключил именно на нее, на Вики, что теперь проводила подле него часть свободного времени, и каждый раз смотря на него, понимала, что просто не может, не может представить себе жизнь без этого ангела. Вики едва сдерживает себя, чтобы не улыбнуться ему, когда он поднимает взгляд на нее. О, Шепфа, сколько раз она тонула в этих глазах цвета июльских небес… Уголки его губ слегка приподнимаются, будь они наедине, их общение бы не ограничилось только скупыми жестами, но сейчас в помещении, где полно студентов и других преподавателей, все, что она может — это подмигнуть ему украдкой в ответ и вновь переключить свое внимание на недоеденное бисквитное пирожное. Как бы то ни было наивно, но Вики чувствует, она действительно любит этого ангела. Это далеко не страсть, которая охватывала ее каждый раз во время близости с Люцифером, не симпатия, которую она испытывала по отношению к Мими или Дино, это было совершенно другое, совершенно противоречивое, но яркое чувство. Может, потому мир и кажется ей сейчас чуть светлей? Свое тело ей кажется непривычно легким, а земля под ногами — подобно облакам. Кажется, будто ей сейчас не нужны крылья, чтобы взлететь. Серые перья больше не кажутся ей столь тяжелыми или блеклыми, ибо сама жизнь однажды распахнула над ней белые крылья, давая шанс. Шанс по-настоящему полюбить. Встречаются они почти каждую ночь, когда вся школа погружается в сонное оцепенение. Она знает, что будет, если однажды ее поймают на подобном, и как бы близка не была Мими сердцу, как бы не был дорог Дино, но Вики молчит, о том кто ждет ее в далеких покоях. Едва темнота укрывает их комнату, она распахивает окна, а затем бросается вниз, расправляя затекшие, пока еще серые, но уже не такие тяжелые крылья. Она все еще не любит летать, побаивается высоты, но бродить по коридорам гораздо опасней в такое время. Она плавно скользит на воздушных потоках по периметру школы, до знакомого окна, в котором призывно горит маленькая свечка и слышится скрип пера, скользящего по пергаменту… Пусть ангел и ворчит каждый раз, чтобы она научилась наконец заходить через дверь и что он совершенно не собирается каждую ночь терпеть сквозняки, Уокер лишь улыбается, а затем тянется в его объятия, укрываясь от ночной тьмы в коконе белоснежных мягких крыльев. Лучше не знать никому, что творится за этими дверями, как нежно и крепко целует ее ангел, чье самообладание и строгость пропадают, едва она сбрасывает с себя легкое платье, оголяя желанное им тело. Как он шепчет ей на ушко жаркие слова, вгоняя в краску каждый раз, когда его глаза смотрят на нее. Она шепчет его имя словно молитву, ощущает и боль, и наслаждение, что охватывают тело, и улыбается, смотря в сияющие яркие глаза. Его любовь это нечто особенное. Это ментол, смешанный с ярким цветочным ароматом, это обманчивая белизна крыльев и голос, что обжигает ее изнутри, заставляя извиваться под его умелыми руками и просить, просить еще любви. Фенцио не похож на смазливого мальчишку, не похож на красавчика с обложки, но его черты настолько естественны и по-своему красивы, что у нее захватывает дух. А как он смотрит на нее, смотрит так, как не смотрел бы другой: это слепое обожание и благодарность, те крупицы искренних чувств, что сохранились в его груди после всего, что произошло, и он отдает это ей, надеясь что в этот раз не ошибся. Уокер уверена, что он никогда не сделает ей больно, даже та боль, когда он входит в ее лоно и заставляет коротко вскрикнуть, кажется, ничем под его поцелуями — мягкими, успокаивающими касаниями к ее коже. Их любовь — это танец, преисполненный горечи и невысказанной нежности, возрождения и падения личных идеалов, сопряжение старого и нового порядка. В их танце главная роль достается ей, и непризнанная ведет его, ведет за руку, доказывая что он для нее — нечто большее, нежели чем просто любовный интерес. И лишь когда пламя стихает, она засыпает в его объятиях, стараясь не думать, что Мими проснется хотя бы не раньше полудня. Эти ночи, полные страсти и горечи, проходят как в тумане. Все, что она помнит после таких вечеров — это жар в теле, и сильная боль в крыльях, и невольное осознание, что она никогда не сможет предать этого ангела, не сможет позволить ему снова упасть, убив в себе остатки веры. В такие моменты она жалеет и не понимает, когда же подтолкнула ангела к подобному греху, не помнит когда в первый раз лежала рядом с ним, обнаженная на белых простынях, ловя прикосновения и поддаваясь навстречу родному теплу. На белых смятых простынях, согретых жаром двух тел, она лежит в его объятиях, вдыхает приторно-горьковатый, уже такой привычный аромат перечной мяты и наматывает седой локон себе на пальчик. Фенцио всегда забавляет подобное, однако не препятствует, лишь качает головой на подобное ребячество и вновь прикасается к ее губам — колючим, но таким осторожным трепетным поцелуем. Так запретно и так сладко, что кажется совершенно нереальным. Дыхание невольно сбивается, когда терпкий, дурманящий поцелуй снова накрывает ее губы, заставляя раз за разом шептать его имя в темноту, словно молитву. Касается губ, таких манящих и таких горячих, покрывает поцелуями поджарое и сильное тело, ощущая привычный запах свежести от покрытой маленькими капельками пота кожи. И сама она блаженно жмурится, когда он отвечает ей на поцелуй, чуть прикусывая нижнюю губу. Что же, Мессилина не особо расстроится, если она один раз совершенно случайно пропустит лекцию… Любить Фенцио — это все равно что совать голые руки в пламя. В один момент он может быть теплым, что согревает ее подобно солнцу нежные первоцветы по весне, а в другой — обжечь, да так что выступят на глазах слезы. Вспыльчивый и резкий, но вместе с этим заботливый и любящий, словно дикий кот, белый такой и суровый. Он может накричать на нее на уроке, за отвратительное домашнее задание, хоть чаще он делает это лишь для вида, а вечером сидеть рядом с ней на диване, перебирая ее слегка вьющиеся светлые волосы. Может возревновать, когда в очередной раз увидит ее в компании Люцифера, и демонстративно фыркать в сторону зарвавшегося юнца, а может покрывать поцелуями ее тело в порыве несдержанной страсти. Любовь — далеко не сказка, это испытание для тех, кто готов переступить грань. Это страх за того, кого ты любишь и знаешь, какую кару вам уже уготовили небеса, это горечь и обида, из-за того что первой у него была не ты, это слезы при мысли о том, что ему оборвут крылья и ты останешься одна. Это пламя, которое если не контролировать, сожжет все, что только можно. И если Уокер действительно хочет однажды, чтобы он поверил в любовь, то должна отдать ему себя до самого конца. И она дает, целует сухие губы, покрывает поцелуями жесткие руки, в которых она чувствует себя словно за каменной стеной. — Я люблю тебя, — каждый раз произносит она словно молитву, словно она пытается достучаться до его мертвого сердца. В ее словах нет корысти, нет лжи, лишь тепло, которым она пытается исцелить его, лишь нежность, что сквозит, когда она касается белых израненных крыльев бывшего престола. Она вспоминает с горечью, как первое время он дергался словно от боли, когда она касалась их, но сейчас невольно жмурится, когда она запускает руки в белые мягкие перышки, слегка растрепывая и поглаживая их. И старается не смотреть, не смотреть на две кровавые культи, оставшиеся после второй пары крыльев. Она не хочет представлять себе, какую боль тогда испытывал на себе ангел, зная что его золотые крылья больше никогда не будут сиять в отсветах солнца. Она не чувствует, что плачет, до того момента, пока ангел не касается ладонью ее мокрой от слез щеки. В голубых глазах плещется беспокойство, когда Вики приникает к его руке, принимая эту нехитрую ласку. — Я причинил тебе боль? — Нет, — Вики улыбается против воли. — Я просто люблю. — Это взаимно, моя любовь, — ангел слегка прикасается губами к ее щеке, сцеловывая очередную слезинку. — Но я буду рад, если ты прекратишь разводить сырость. Последнюю фразу он произносит так, будто бы отчитывает очередного нерадивого ученика, но Уокер давно хорошо знает, что это лишь маска, напускная строгость. Хочется рассмеяться, но для поддержания образа Вики послушно кивает и с улыбкой вновь приникает к его обнаженному торсу, ощущая как быстро бьется под ее ладонью сердце ангела. Но Вики любит, и зная, что ее любовь взаимна, она наконец-то ощущает себя по-настоящему счастливой. Но еще более счастливой, когда в один из вечеров, перед самым итоговым экзаменом, Фенцио, пусть и чуть колеблясь от волнения, но стоя на коленях, протягивает своей возлюбленной маленькую бархатистую коробочку.

***

 — …Это все, что ты можешь от меня услышать. Разговор окончен. В кабинете тяжело дышится, и Вики тщетно старается сохранять спокойствие. Напротив нее — ее соперница, ее главный страх и источник злости. Две женщины Уокер — обе одинаково упрямые, одинаково сильные, пусть одна из всего лишь Непризнанная, что может быть лишь грязью под ногами серафимов. Обе не привыкли отступать от своей цели. Сначала новоявленный ангел с обманичивым спокойствием выслушивала мать, слушала постулаты и догмы, слушала красивую сказку, под которой Ребекка пыталась преподнести ей Рай, что готова взять под свое крыло и обещает, что будет самой прекрасной матерью. Виктория не верит ни единому слову: мать печется лишь о своем месте, ей глубоко плевать, будет ли счастлива ее дочь там, в райских кущах, хочет ли она подобной власти. Она стоически слушала, пока серафим не начала говорить о ее ангеле. Обстановка сразу же накалилась до предела. Они рычали друг на друга, словно дикие псы: ни мать, ни дочь не желали уступать своей истине. Пока одна из спорщиц не решилась просто развернуться и покинуть поле боя, хотя бы потому что понимала, что образумить серафима сродни тому как рассказывать религиозному фанатику простейшую истину. Ей все равно, кем был Фенцио, все равно, что мать хочет выставить себя снова невинной мученицей в ее глазах, ее ангел — это ее настоящее. К счастью или нет, но его здесь нет, зато есть та, из-за кого он страдал. Пора расставить все точки над «и» и указать зарвавшемуся серафиму, где его место. Подходя к двери через плечо, она смотрит на Серафима Ребекку, в глазах Непризнанной горит торжество. Она пока еще гадкий утёнок, чужачка, лишь чудом продержавшаяся до конца обучения, серая мышка ткнула в грязь лицом лучезарную и златокрылую Ребекку. Она выглядит разочарованной, ее глаза блестят от злости, а губы дрожат, словно она хочет высказать, что она думает о собственной дочери. Вики кривит губы в ухмылке: подумать только, собственная дочь посмела указать ей на ошибку, что когда-то она совершила. — Фенцио ведь сделал тебя такой, да? — горько усмехается она, чем заставляет младшую Уокер обернуться, — ведь он жаловался наверняка, что я потаскуха, что я бросила его и растоптала любовь, словно сорный цветок. Я не надавала ему надежды… — И тем не менее использовала в своих целях! — нагло перебивает гневный монолог Виктория. Она чувствует, как собственная энергия меняется на кроваво-красный, она почти ненавидит эту женщину. — Или тебе не хочется признавать того, что ты была готова скакать по членам господ из Цитадели, ради своего дурацкого кресла и статуса… — Я была никем! — Ты и есть никто, — Виктория говорит это спокойно, с легкой болью. — У тебя нет никого, даже дочери, которая стала тебе удобна, лишь когда твое кресло вдруг пошатнулось. После долгих лет лишений все, что я слышу от своей матери: долгие, никому не нужные разговоры о будущем, которое я не хочу, — Вики вздрагивает, чувствуя как горячая слезинка медленно стекает по щеке, говорить такое в лицо матери тяжело, даже если знаешь, что права. — Я останусь с Фенцио и это мое окончательное решение, и в этот раз я не позволю, чтобы ты причинила ему боль… — Значит, вот на что ты променяла своё будущее? Значит, старик, укатившийся глубоко вниз, важнее тебе, чем родная мать, — женщина кривит губы с насмешке, а лицо становится схожим с холодной фарфоровой маской. Она бьет наотмашь, не физически, но не менее болезненно. Но Виктория только улыбается, перед глазами снова встает лицо Фенцио — покрытое легким румянцем, такое родное и не искаженное гримасой злости. За одну только его улыбку, полную настоящего счастья, Вики готова послать всех, включая даже Серафима Уокер и Сатану хоть к самому Шепфа. — Знаешь, чем я отличаюсь от тебя, мама? Я люблю. Я люблю, потому что не делю мир на черное и белое, и не делю людей на категории «неудачник» или «успешный». Я люблю, потому что знаю, что любовь может спасти человека, когда тот на краю безумия и не видит света в конце пути. Я люблю, люблю человека, которым ты пользовалась, дабы достичь власти… — Ты упадешь с ним… — усмешка на губах возникает сама собой. Она давно уже упала, утонула в яркой синеве строгих глаз, захлебнувшись в любви, как последняя идиотка. Падение — не самая страшная для нее кара. — Мне все равно, есть ли у него в руках козыри, как он относился ко мне в прошлом и какой у него статус — я останусь с ним даже если придется упасть с небес… Хотя ты вряд ли поймешь подобное. Твои проблемы, если ты ставила амбиции впереди чувств и ценила свое кресло превыше жизни своей же дочери… Хлопок, и в следующую секунду щеку обжигает будто огнем. Перед глазами невольно темнеет, а с губ невольно срывается судорожный всхлип. Теплые алые капельки мерно текут, обагряя нежную кожу, но против воли Виктория улыбается. Матери нечего возразить, раз она решила действовать через силу. Разъяренная женщина замахивается еще для одного удара, когда в следующую секунду между ними встает Фенцио. Никогда за все время Уокер не видела в таком гневе, но сейчас в его глазах блестят искры, а рука крепко, до побеления сжимает запястье Ребекки. — Прочь! — срывается с его губ, его волосы растрепаны, а лицо искажено в яростной гримасе. Вики вздрагивает от непривычного гневного тона, но белое крыло ангела подобно щиту укрывает ее, укрывает от собственной матери, что в невольном изумлении застывает на секунду. Вики дергается, как от удара, на минуту ей кажется, что Фенцио вот-вот убьет Ребекку, однако тот резко отпускает её, отталкивая от дочери. Силы бывшего престола не противопоставить силе серафима, но тем не менее женщина внезапно отступает, насмешливо кривя губы. — Я-то думала, что ты выжил из ума, старик, но ты действительно влюбился… Ты всегда был слаб, слаб духом и телом. Скажи же, что ты можешь дать моей дочери? Что ты, школьный учитель, лишенный почти всего, можешь дать ей? — женщина пренебрежительно вздыхает и слегка закатывает глаза. — Любовь слишком мимолетна и не оставляет ничего, кроме сомнительных, — она выделяет паузу, — желаний. Подумай ещё раз хорошенько, хочешь ли ты подобного для неё. — Не хочу, — Фенцио чуть опускает глаза, а Вики крепче сжимает его руку. Она знает, что Ребекка бьет больно, знает что он по-прежнему ощущает себя отвратно из-за прошлых ошибок, вот только он больше никогда не будет один. Вики порывается вперёд, словно пытаясь прикрыть его собой, но Фенцио останавливает её. — Но это был её выбор. Хочешь ты этого или нет, тебе придется отпустить Викторию со мной. Однажды я совершил множество ошибок, Ребекка, но в отличие от тебя, я смог вовремя остановится и не губить себя в постоянной ненависти, признать свои грехи. — Вот как? Значит я еще и виновата, что ты укусил слишком большой кусок? — Ребекка откровенно насмехается, замечая, как лицо ангела искажается гневом. Хрупкая ладошка Вики нежно накрывает его большую руку, эту бурю им суждено пережить вдвоем. На секунду ей кажется, что Фенцио взорвется и в очередной раз, и разразится смачной руганью, но нет, он не поддается волне ярости, лишь затравлено смотрит на серафима, прикрывая тяжелыми крылами словно щитом младшую Уокер. — То, что было между мной и тобой, останется только между нами, но я прошу, прошу, не губи свою дочь, — голос ангела звучит спокойно и твердо. Он не опускается до оскорблений как прежде, но его рука лежит на эфесе тонкого клинка, покоящегося в ножнах. Пусть не пылающий языками пламени, как у высших чинов, но не менее острый и не менее опасный. — Ради твоего же блага, ты должна уйти. Вики ждет, что серафим набросится на ангела, однако та отступает. Одарив и Фенцио, и дочь взглядом, преисполненным презрения, она выходит из кабинета, не упустив шанс толкнуть мужчину в плечо. Едва за дверями стихают шаги, сопровождаемые легкими трепыханиями крыльев, Вики шумно выдыхает, падая в объятия ангела. Она не хотела подобного, но мать сама зашла слишком далеко. Прикосновения сухой ладони к щеке отзываются болью — и негромкое шипение, сорвавшееся с ее губ, вызывает гневные искры в его голубых глазах. Ребекка никогда больше не осмелится сделать подобное, или он собственноручно вырвет ей крылья — Вики это хорошо понимает и спешит обвить сильные плечи, заключая ангела в свои объятия, приникая близко-близко к сердцу, словно стараясь принять часть гнева на себя, успокоить разбушевавшийся шторм. — Я люблю тебя, — шепчет она тихонько, словно молитву, жарко касаясь любимым губ. Держа его шершавые грубые ладони в своих руках, она прижимает их к своей груди и улыбается. Ему не нужно отвечать, его глаза скажут ей гораздо больше, чем слова, сорвавшиеся с уст. Вики не страшно вытерпеть боль, не страшно пойти наперекор матери, ведь она знает, что то был последний рубеж на пути к их счастью. Если не Ребекка, то даже и сам Шепфа не помешал бы им быть вместе, и если нужно, Вики готова разрушить все устоявшиеся порядки. Фенцио сжимает ее руки в своих руках, а затем заключает в объятия. Сколько они стоят так в этом мрачном пыльном кабинете — они не ведают, но кажется весь мир замер, осознавая насколько невозможен и одновременно восхитителен этот союз. Прошлое остается в прошлом, а заново исцеленный ее верой бывший престол с новоявленным, теперь уже, ангелом отныне свободны от своих сожалений. Вики едва сдерживает улыбку: остается лишь самая малость — попросить благословления у Шепфа на заключение брака. Ну и, конечно же, не забыть представить Дино его, теперь уже, новоявленную мать.