Малика с восточного побережья: Хогвартс AU: Пятый курс

На следующий за последним экзаменом день, за завтраком, Амбридж вновь решила взять слово. — Дорогие дети, — начала она, — теперь, когда завершились ваши итоговые экзамены СОВ и ЖАБА... Малика оглядела зал. Амбридж не слушал никто, даже родные слизеринцы. Только слышались уже привычные смешки, когда в этом фоновом шуме всплывало слово «министерство». — ...теперь министерство ожидает от вас помощи и содействия в... Явились совы, и Амбридж всё пыталась перекричать своим приторным голоском хлопанье крыльев, пока все, кто не был занят отвязыванием от лап конвертов и газет, увлечённо поглощали пищу. — ...к счастью, министерство сообщило мне о намерении прервать цепочку печальных, но справедливых увольнений с поста преподавателя защиты от... Сдавленные смешки превратились в совсем неприкрытые. У тех, кто ещё пытался сдерживаться, выступали слёзы на глазах. Школьные дела наконец удостоились первой полосы «Пророка». «Беспрецедентно низкие результаты СОВ и ЖАБА по защите от тёмных искусств», — гласил заголовок. Подзаголовок уточнял: «Чем занимается профессор Амбридж? И так ли хорошо иметь протекторат министерства?» «...результаты этих важнейших экзаменов ещё не известны, — было сказано в статье, — но, как сообщает анонимный источник, заранее понятно, что они будут значительно ниже, чем за все последние сорок лет. Учитывая, что программа не менялась существенно все эти годы...» «Мы спросили студентку Слизерина Панси Паркинсон, и раньше дававшую комментарии ‟Пророку”, каково было учиться под началом профессора Амбридж...» Амбридж, наконец осознавшая, что что-то не так, резко выхватила экземпляр «Пророка» у профессора Спраут. Та, впрочем, не то что не возмутилась — радостно ухмыльнулась. « — Профессор Амбридж использовала все методы, чтобы лишить учеников возможности хорошо сдать экзамены [последовавший вздох мисс Паркинсон выражал отчаяние и обречённость]. Она даже лоббировала принятие специального указа, запрещавшего студентам собираться в кружки для самообучения. Кроме того, все, кто возражал против такой политики, неизбежно получали наказания. — Было ли что-нибудь ещё подозрительное или странное в поведении профессора? — Известно, что она неоднократно приглашала своих учеников в кабинет и настаивала, чтобы они разделили с ней чаепитие. Неизвестно, что могло оказаться в их напитках. Я считаю, что это требует отдельного расследования. — Мы совершенно с вами согласны. И последний вопрос: ранее вы говорили нашим интервьюерам иное, ваши заявления были практически противоположны нынешним. Что же изменилось? — Ничего не менялось, кроме того, что мне удалось выбраться из-под давления профессора. Ранее это давление было столь сильным, что мне не удавалось донести истину. И это касалось многих слизеринцев. Было даже ощущение, что профессор намеренно нацелилась на мой факультет...» — Я же говорила, — сказала Малике Динка, к которой она уже привычно прибежала обсудить статью, — её сдадут свои же. Амбридж потерянно глядела на Паркинсон; та же усердно изображала светскую беседу с соседкой, но губы её были растянуты широкой ухмылкой. В конце статьи цитировалось заявление Фаджа о том, что Амбридж всё это время обманывала министерство, утверждая, что представляет интересы школы, и несчастный министр раскаивается в своей доверчивости. Выглядело это крайне жалко, но, должно быть, иных оправданий Фаджу и правда взять было неоткуда. — Но, — заметила Малика, — а чем таким она пыталась напоить студентов? — Узнаю и расскажу, — нахмурилась Динка. — Тем более, меня она тоже чаем поила. Попросила как-то зайти к ней после урока... — Ого... ты мне не говорила. — Забыла, — легко ответила Динка, и от этой лёгкости тона Малика передумала обижаться. Но на этом фестиваль злорадства не закончился: несмотря на все старания Амбридж, кубок школы достался Гриффиндору. В том была немалая заслуга абсолютно счастливой Джинни Уизли, чьими силами Гриффиндор набрал порядочное число очков за квиддичные матчи. Малика, как обычно, потеряла примерно столько же очков, сколько набрала, но в этот раз было исключение в виде щедрых пятидесяти баллов от Дамблдора, так что она тоже была немного горда собой, но на всякий случай ни с кем этими чувствами не делилась. «Если об этом, — вспомнила она, — Гарри попросил меня над чем-то подумать, потому что я лучшая в нумерологии...» Однако эти мысли быстро сместились другими: «А, так вот почему Динка сочла меня талантливой!» — и, хоть это и была полная бессмыслица, дальше она уже ни о чём особом не думала, только косилась на парик с двумя хвостиками за хаффлпаффским столом. — Его холка где-то здесь, да? — спросила Джинни у Малики. — Ты их не видишь, но всё равно хочешь погладить? — Вроде того. Луна сказала, они добрые. В этот раз погода позволяла сделать это, не поскользнувшись, поэтому Малика решила по примеру Динки приласкать фестрала. — Вот с Луной бы и гладила, — довольно резонно заметила Лада, которая тоже собиралась присоединиться к Малике в этом занятии. — Увидимся в поезде, — махнула рукой насупившаяся Джинни. — Лучше Поттера своего обхаживай, — бросила ей вслед Лада, но Джинни, похоже, не услышала ни этой фразы, ни её продолжения: — или Джордана. — Кстати, — вспомнила Малика, — как прошло ваше свидание с Рачёном? — Какое свидание? — не поняла Лада. — В Валентинов день. — А... мы поговорили про вас двоих. Оказывается, с ней такая же морока, как с тобой. Малика захихикала, хоть ей и было неловко от мысли, что вместо налаживания собственной личной жизни Лада обсуждает её. В карету они сели вместе уже сложившейся компанией — к ним присоединились Динка и Рачён.