das Wiederherstellung

       Немая, невидимая, но сильная судорога обуяла сквозь броню израненное тело крылатого воина. Он ощущал эту боль так красочно, остро и всеобъемлюще, что почти не мог различить того, что его окружало. Уоррену казалось, будто бы в нём, как и в рухнувшем самолёте, сломалось и отказало всё. Парень чувствовал себя худо-бедно живой лепёшкой в причудливой консервной банке. Дышать было тяжело. Соображать было ещё труднее. Когда каждый сантиметр плоти был будто бы перемолот, сложно было заметить, как мелкий, гонимый тёплым ветерком египетский песок раздражал кровоподтёки на лице, маленькими крупицами оседая на них. А он замечал, чувствовал. И морщился.        Уортингтон попробовал шевельнуть рукой. Правая кисть задрожала, как осиновый лист; он бесполезно шваркнул тыльной стороной ладони по земле. Его вскрик оборвался чуть только он приоткрыл рот — губы затряслись в беззвучном вопле, как у рыбы, выброшенной на берег. Страшно представить, чем бы обернулась попытка встать на ноги. Ни шелохнуться, ни позвать на помощь — таков его был приговор. Заварушка с Апокалипсисом и клоунами Ксавьера распугала всех в округе, даже если бы Уоррену удалось что-то прохрипеть, его бы всё равно никто не услышал. Ни любопытных журналюг, ни грязных голодранцев, ни убитых горем людей — никого, кто смог бы его найти и увидеть пока ещё живым. Превозмогая оглушительный звон в голове, он попытался на чём-то сосредоточится.        "Это дерьмо даже покруче Берлина," — невесело подумал юноша. Подпольные бои мутантов — определённо не то, о чем бы хотелось думать, находясь при смерти. Особенно когда в этом чёрном воспоминании тебя в одиннадцатом, — счастливое, мать его, число, — раунде покалечил чёрт, выскочивший из табакерки; тот самый чёрт, из-за которого он, победитель, сейчас лежал на заметённой песком улочке Каира и подыхал, как раздавленный таракан. Грёбаный демонюга. Если бы не это синее чучело, что в Германии, что сейчас, судьба молодого человека сложилась иначе, Уоррен был в этом уверен. Не было бы у него за спиной двух мёртвых железок, не было бы самогубительной злобы, не было бы мучительной и глупой погибели, на которую Ангел был обречён. Думать о хорошем у Уоррена, очевидно, не получалось.        Сколько он тут уже лежит? Уортингтон приоткрыл веки и через мгновение был ослеплён заходящим солнцем. Сражение было утром, он помнил это так же ясно, как собственное имя. Попеременно жмурясь и моргая, юноша тупо смотрел в один единственный проблеск горизонта меж домами, где лениво за чертой тонул в ярко-красном море белый круг. Схватку с горящей звездой парень проиграл быстро: потухший зелёный взгляд заслезился, мальчику пришлось закрыть глаза. "Эту ночь я не переживу," - как-то слишком буднично подумал Архангел. Он попытался устроить голову по-удобней на грубом песчанике, однако все его усилия свелись к ещё более ломящей боли. Обнаружив, что левую половину лица как будто что-то разъедает, юноша глухо простонал. Стон этот, застрявший в глотке, больше напоминал скулёж.        Надежда на благородство и милость местных догорала, как кем-то забытая в подворотне доска. Ангел меньше всего на свете желал умереть в одиночестве. Быть может, когда в местных проснётся любопытство, они потихоньку начнут подходить к этой грёбаной улице, к самолёту. Глядишь тогда и какой-нибудь оборванец заметит измученную тушку Уоррена. Жаль, что к тому времени Уоррен склеит ласты.        Как, к несчастью, верно заметил Апокалипсис, Уортингтон «никчёмный». Разочарование всего и вся. О, да, это был негласный, но известный талант Ангела — не оправдывать ожиданий. Что сморщенный тысячелетний смурфик, что его родной отец, — в глазах обоих он был никчёмным. Если бы силы позволили, Уоррен, может быть, даже гаденько улыбнулся. Смерть единственного сына не соответствовала представлению Уоррена Уортингтона-Младшего: Уортингтон Третий умирал отнюдь ни в нищете или не от блевотины после дикой пьянки; удивительно, но его подкосили не запрещённые препараты! Его сгубила транспортная катастрофа, случайность, к которой его медленно вела череда других не менее случайных случайностей. Даже своей смертью Уоррен не подкачал и смог разочаровать свою семью!        Парень хрипло вздохнул и предположил наверняка: что-то в нём сломалось. Ему не хотелось потешаться над собственной глупостью — это было больно. Что-то в нём сломалось ещё до самолёта.        Дышать было очень тяжело. Солнце больше не светило ему в лицо. Наступил прохладный вечер. Боль, отчаяние, злость и обида как будто сгинули в недрах сознания Ангела, оставив после себя блаженную пустоту. Уоррен думал: минута-другая, и он отключится. Он считал, что пройдёт совсем немного времени, прежде чем его сердце скомандует «отбой» и содрогался от ярости из-за невозможности ни отвратить, ни ускорить последнюю пытку. Ничего не слыша, ничего не видя, он лежал и смиренно ждал. Он не боялся. По крайней мере, силился защитить свою гордость этой отговоркой.        Страшно стало только тогда, когда вокруг ноги обвязалось что-то слишком жгучее и горячее для змеи. Это было нечто длинное и невероятно сильное; непонятное существо тянуло его в небытие. Архангел нахмурился и прищурился. Парень тихо зашипел, когда его тушу проволоки по неровной и жёсткой каменистости, и нечто, услышав недовольства, остановилось.        — Обалдеть, — с долей недоверия прозвучало впереди. Знакомый, не в меру серьёзный голос на этом умолк, но для Уоррена одно единственное слово стало подобием призрачного маяка в океане безнадёги. Шаги «героя дня» были тихи, ангел тревожно задумался о своей вменяемости. Вопреки ужасающему состоянию плоти, сознание Архангела в один момент стало необыкновенно чисто и трезво, беспрестанный шум стал лишь призраком боли, прокажавшей голову. Что-то изменилось. Можно было списать присутствие собственного разума в собственном теле на чудо, но что-то в этом чудесном явлении было странное, что-то знакомое. "Нет, мне показалось," - твёрдо вывел Уортингтон Третий, когда удивлённым взглядом наткнулся на двойню сапог на смелом каблуке перед своим лицом, — я думала, ты уже на том свете.        — Не дождёшься, — беззлобно просипел юноша в ответ отходящим в сторону сапожкам.        Бетти начала поднимать его с земли. Она закинула себе на плечи ломанную в нескольких местах руку, попробовала приподнять. Уоррен застонал; его как будто пытали на дыбе, а не пытались спасти. Все обмякшие мышцы вмиг перетянулись, и каждая стала голым нервом, хлеставшим по виску при всяком трении. Ему хотелось мучительно завыть. Он не был тяжёлым, лишь только казался. Ангел подумал о том, насколько неловкой вышла бы эта ситуация, не родись он, Уоррен Уортингтон Третий таким цыплёнком. Едва ли тяжелее его самого, были доспехи и металлические крылья. Ангелу, лишённому всепоглощающих мучений, хотелось любопытствовать без причины, но ещё больше, чем побесить Псайлок болтовней, он чувствовал, что хотел вырубиться. В самом деле, неужели он не сможет расспросить Элизабет обо всём завтра? Или послезавтра. Уоррену было трудно поверить в то, что он верит, что доживёт до завтрашнего утра, но теперь подле густых чёрных кудрей слово «завтра» уже не казалось выдумкой умирающего. Завтрашний день казался реальным, намного реальнее, чем пару часов назад, особенно когда Бетси ругалась себе под нос, спотыкаясь о песчаные руины. Такой была новорожденная мечта молодого человека, который смог пережить крушение воздушного корабля; невероятная, преисполненная искренностью и надеждой, чувством, о котором Уоррен долгое время старался не вспоминать, мечта. Прожить сегодняшний вечер, завтрашний вечер и то, что будет дальше, совершенно не задумываясь о том, что это, в силу тех мучений, которых причиняли ему кости, кровь и мясо, было невозможно. Уоррен хотел смеяться, но всё, что он смог из себя выдавить — хриплое, слабое, отчасти ненормальное гоготание.        — Ты псих, Уоррен, — вредно сказала Элизабет, которой смех приходился в самое ухо.        Похрамывая и корячась, девушка всё же затащила Уоррена в ближайшую лачугу, криво, но осторожно приземлив калеку на пыльный ковёр. Крылья за спиной мерзко заскрежетали, но боль от них была как будто в тумане. За окном вслед за пунцово-розовым закатом воцарилась ночь. В бедной хибарке, "практически" не пострадавшей от битвы всадников и иксов, тишину нарушало трудное дыхание Ангела и копошение Псайлок в глубинах грязной, похоронённой гостиной. Даже несмотря на свою смертельную усталость, Уортингтон различал что и где находится. Он лежал на узорчатом ковре прихожей, неясно где пересекавшей в бедную арабскую залу. Справа была блеклая потрескавшаяся стена с окном, откуда лился спокойный и слабый отблеск ночи. Под окном Уоррен заметил разбитый глиняный горшок с большим, помятым кустом в горке земли. Чуть дальше, насколько он понял, за рухнувшей балкой, было подобие кухни. Понял он это по увиденному протяжённому обеденному столу, у которого была сломана правая ножка. Перед собой Архангел видел тёмный-претёмный угол, погребённый под обломками лестницы и немного провалившимся потолком, а неподалеку на боку лежало кресло в клеточку. Слева Уортингтон заметил упавшие и разбитые рамки рядом безвозвратно убитого огромным кирпичом крошечного телека.        — Что собираешься делать? — прохрипел Ангел, теряя силуэт Псайлок в темноте.        После минутного молчания, за кое Бетти успела пару раз проронить слово «чёрт», она повернула голову, заправляя прядь за ухо.        — Собираюсь не дать тебе откинуть копыта, — сухо ответила девушка, прежде чем снова погрузить всё своё внимание в тёмный угол помещения. Какие-то доски попадали на пол, вслед за ними и песчаные кирпичи. "Неподходящее время для генеральной уборки," - подумал Уоррен, после чего услышал, как она вдохнула и напряглась. Послышался скрип. Он заметил, как из темноты появлялся старый и засыпанный пылью обломков диван, толкаемый Бетси.        — Как любезно с твоей стороны.        — И как ты только язык в этой заварушке не прикусил, остряк. — сказала Псайлок, разбавив темноту гостиной пурпурным светом псионической руки. Она наклонилась, выудив подобие простыни. Тряпка была очень большая. Тряхнув её пару раз за края, Бетти застелила диван, — Надеюсь, Ваше Высочество как-нибудь обойдётся без подушки.        Ангел закатил глаза.        — Кто из нас тут остряк.        Псайлок снова за правую руку переволокла Уоррена на самодельную спальню. Юноша уж было рассчитывал завалиться на бок, но твердая рука Элизабет, намертво вцепившаяся в левое плечо, была верным знаком того, что отбоя не будет.        — Эту херню придётся снять, — нахмуренно сказала девушка, указав кончиком псионической руки на причудливо расписанную броню Апокалипсиса.        Уортингтону не показалось: он услышал волнение в её голосе. Бетти боялась увидеть под защитой нечто в разы ужаснее того, на что она смотрела сейчас. Уоррен и сам этого не хотел, но протестовать не стал, да, наверное, и не смог бы, даже если бы желал скрыть ужасы плоти от девушки больше всего на свете. Псайлок сосредоточилась и начала пронизывать весь этот странный мёртвый механизм пурпурным клинком, сначала делая надрез в нескольких местах, а потом отрывая часть за частью нормальной рукой. Ангел пару раз морщился — Бетси иногда колола по живому, по уязвимому месту, отчего та вмиг вскидывала чёрные брови и с долей вины смотрела на товарища. Когда плечи, ключица и грудь Архангела были избавлены от давления инородной железяки, к её неприятнейшим ожиданиям, заляпанная алой гущей, девушка сглотнула. Прежние шрамы никуда не делись, но теперь они были натянуты на странно изогнутый каркас, неественно местами выпирающий и углублённый. Казалось, Уоррена будто переживали изнутри, согнули пополам все кости. Хуже всего было то, что Бреддок обнаружила этот кошмар ещё живым: огромные раны, диагонально пересекавшие его существо, облизывали уже не светлую, а где-то синюю, где-то фиолетовую, где-то страшно бурую кожу кровавыми подтёками. Бетти, разумеется, понимала: обычная аптечка для живой картины Пикассо будет как мёртвому припарка, но она будет последней, самой глупой сукой на Земле, если сейчас же не попробует прижечь открытые увечья. Она посмотрела на него исподлобья. Его сонный взгляд блуждал от места к месту, Уортингтон сидел перед ней в полудрёме. Изнеможение взяло над ним вверх, поскольку он почти не обратил внимания на то, что его туша под бронёй оказалась дешёвой пародией на Кэрри Уайт, смешанной Гилбертом Кейтом, у которого в груди оказалось минимум десять личинок Чужого. Как он мог спать, когда был в одном шаге от того, чтобы напоминать куриный фарш? Псайлок продолжила снимать броню.        — Если ты захочешь, я на раз-два могу отсечь эти... — она кивнула на ужасающие душу перья у него за спиной, не решаясь назвать это уродство крыльями, и, поймав на себе зелёный взгляд Уоррена, осеклась. Он не хотел об этом говорить.        Бетти дёрнула на себя пласту, опоясывающую его торс; парень, сжав губы, сделал ей невероятное одолжение — воздержался от вскрика. Железки были испачканы. Вслед за той от Уоррена отстали боковины и часть наспинной брони, с шумом упав на пол. Бреддок нахмурилась, когда заметила, что широкая полоса пластин, спрятанная под большими, но эластичными лентами серого железа, не отлипла от спины Ангела. Она осторожно поддела стальной хребет и попыталась оторвать её от позвоночника друга. Юноша зашипел на грани вопля, Бетти попробовала потянуть эту непонятную хрень вверх. Плотная изогнутая цепь поддалась и съехала, оголив алые резцы, тянущиеся почти от затылка до копчика. Боковые шестерёнки, прилипшие к месту под крыльями, опали. Кажется, эта часть доспеха защищала позвоночник Архангела от перегрузок. И эта штука тоже была в крови. Чуть позже, запинав весь вскрытый ею хлам подальше, Псайлок надрезала и сняла защиту с его рук, и не сказать, что зрелище на двух граблях Ангела было во многом приятнее состояния груди: правая рука была вывихнута под ненормальным углом, а на левой багровела огромная гематома. Чудовищно, как ни крути. Ничего не сказав, Элизабет начала разувать Бывшего Всадника, горько пожалев, что увидела его стопы. Они были похожи на погнутые копыта, возвышаясь от пятки и резко уходя вниз к пальцам. Слава Всевышнему, если Уоррен когда-нибудь сможет снова ходить. Колени отделались вывихами, левое бедро показалось Бетти сломанным. Приподнявшись и отойдя, она взглянула на Ангела в целом. Девушка не удивилась, когда обнаружила его голову, склоненную на бок, с закрытыми глазами. Несмотря на всё безобразие, Уортингтон Третий оставался красив. Начиная от точённых скул, ныне украшаемых неясными татуировками и увечьями, заканчивая мужественной линией подбородка, где подсыхала небольшая царапина. Он не шевелился, напоминал статую. Опасения Элизабет канули в лету, когда пробежавший из окна ветерок покрыл грудь Уоррена мурашками. Девушка тихо выдохнула. Ангел был жив, он просто уснул.        Это был не тот сон, за который беспокоилась Бреддок; веки Уоррена опустились от усталости. У неё уже начинала болеть голова, но лёгкая мигрень, спровоцированная удержанием Архангела в сознании с того момента, как она почувствовала его присутствие и начала искать среди обломков, обещавшая стать полноценным мучением на протяжение всей ночи, не остановила её от того, чтобы снова воспользоваться своими псионическими способностями. Девушка напряглась, отчего кончики её пальцев замерцали фиолетовым светом. Уортингтон открыл глаза.        — Зачем ты это сделала?        — Хотела спросить, как твоя дурья башка в этом аду не пострадала, — язвительно улыбаясь, соврала Элизабет. Уоррену, несмотря на всё предсмертное состояние, было отрадно слышать её желчь, которая с каждым словом вселяла в его жалкую душонку несгибаемую веру в собственный дух и жизнь. Пурпурный нож загорелся на месте её ладони.        — Ха-ха, — срываясь на кашель, ответил ей Уортингтон, прежде чем начать выть, скулить, как запытанная хулиганами собака, от странной боли, которая одновременно была и реальной, и придуманной. Испарина украсила его лоб свыше страдальческой гримасы. Он в ужасе взглянул на то место, куда Бреддок приложила плоским местом клин: рана, секущая ему грудь, бедно дымилась. С опозданием парень понял, что Псайлок прижигает его увечья, ещё позже в его кудрявую голову прокралась догадка о том, почему боль была такой своеобразной: казалась такой пугающей, на одно мгновение даже адской, но потом она словно стала своей собственной проекцией, ненастоящей, эфемерной.        — Это ведь ты сделала?        — Что сделала? — не отрывая взгляда от шипящей и запекающейся крови, переспросила девушка, продолжая псионическим ножом рисовать на подтянутом теле обжигающий узор заместо плюющихся кровью отметин.        — Это... — не унимался ангел. Он указал на свою голову дрожащей рукой, которая быстро была перехвачена Элизабет.        — Я стригу не настолько убого, — уклонилась от ответа Бетти. Чтобы скрыться от следующего вопроса с чистой совестью, она начала прижигать увечья и на руках. Уоррен хотел мычать от боли, но что-то неясное, постороннее на подсознательном уровне избавило его от мучений.        — Не прикидывайся дурочкой.        — Да, это я копошусь у тебя в мозгах, — сквозь зубы процедила Брэддок, на пару мгновений убирая от мученика нож, — не хочу, чтобы ты сдох от болевого шока. Мне тяжело, Уоррен, охренеть, как тяжело, но знаешь, что я слышу в ответ? Вопросы. Идиотские вопросы.        — Спасибо, Бетси, — прошипел Уортингтон, сверля её смуглый лоб бледно-зелёным взглядом.        — Всегда пожалуйста, Уоррен.        Бетти, удерживая за плечи, наклонила его вперёд. Она молча прошлась своей псионической конечностью по текущим рубцам у ангела на позвоночнике. Он старался не дёргаться, оттого лишь что знал — одно резкое движение, и из брюшной полости Псайлок вывалятся наружу кишки поприветствовать его.        — Я не понимаю, нахера ты это делаешь.        — Милый, может будет лучше, если я уйду? — натянуто улыбнулась Элизабет, собирая клинком капли крови на его ногах.        — Будет лучше, если я буду знать, почему ты делаешь это, когда тебе охренеть как тяжело, Бетси.        — Ты стал слишком разговорчивым для умирающего.        — Ты стала слишком заботливой для бывшей.        — При чём тут это? — сердито спросила девушка, резко встав на ноги, чем напугала мальчика.        — Будь тебе всё равно, ты бы не стала меня спасать.        — Хорошо, давай допустим, что мне не пофиг. Что дальше? На что ты надеешься? — спросила она, глядя ему в глаза, — На то, что мы снова будем вместе? Уоррен, ты умрёшь или сегодня, или завтра, так что просто...        — А ты на что надеешься? На плюсик в карме? — Ангел не хотел слушать ни про смерть, ни про то, как его однажды отшили. Его мысли оборвались на полуслове, потому что его голова набилась опилками, а глаза заполонила темнота. Так ему показалось, когда в действительности же его затылок опустился на спинку дивана, а веки безмятежно опустились.        Забота Бетси закончилась на том, чтобы накрыть псионически усыплённого негодника на диване краем простыни и уложить его на спину, сдвигая уродливые железяки тычками псионического меча. Ей было жаль Уоррена. Она не представляла, как будет искать здесь, в Каире серьёзную помощь, не зная арабский и не имея при себе ничего ценного. За бесплатно чёрт знает, кто возьмётся залатывать парня, чей аристократический профиль уже успели крутануть по ящику в рубрике «Мутанты-террористы». Интересно, получит ли она денег, если втюхает кому-нибудь на чёрном рынке инородные доспехи? Псайлок надеялась, сама того не понимая, на чудо, что было ей совершенно несвойственно. Девушка погладила спящего по щеке.        — Какой же ты всё таки... — она не смогла подобрать слово. Бетти ушла на кухню. Из темноты доносился хруст древесины, который Уоррен не мог услышать. Она вернулась к Архангелу, сложила собственноручно добытые бруски в небольшую горку неподалёку от спящего. С большим сомнением посмотрев на свои труды, Псайлок начала оглядываться в поисках чего-то, что можно было легко поджечь.        Она подошла к окну — последнему источнику света. Небо было безоблачным, синим, можно было бы даже назвать его вселяющим спокойствие. Девушка не видела в этой бесконечной темноте чего-то сверхъестественного. Лишь пара звёздочек, напоминающих серебряную пыль. От навязываемого тишиной и ясностью умиротворения становилось немного тошно: мысли закрадывались в голову и начинали ворошиться. Эти бредни упирались в непреклонный характер Элизабет Брэддок. Она прекрасно понимала, что сутки назад на этом самом месте по их с Уорреном милости почти произошёл Судный день, и, тем не менее, она смотрела на небо высокое и благородное, такое же величественное каким оно было вчера, позавчера и, наверное, будет завтра. Незыблемость благородной черноты над головой заставляли её спросить себя: а было ли ей так же болезненно осознать поражение Всадников, как Уоррену?        Элизабет видела эту недостижимую синеву каждую ночь на протяжении всей жизни. Она всегда думала, что если бы в один злополучный день небо ночью вдруг стало красным, то она бы удивилась. Удивилась, но не впала бы в буйство. Псайлок не могла найти в недрах своего сознания что-то близко похожее на муки безуспешного идеолога. Наверное, потому что для неё небо в этот день осталось синим.        Планируя разжигать костёр своими светящимися лиловыми искрами руками, Бетти почти обернулась, как вдруг наступила на что-то мягкое. Это был вялый, загибающийся куст белой герани. Этот цветок навивал мысли о чём-то приятном, хорошо знакомом, домашнем. Псайлок подняла его и внимательно осмотрела. Ничего особенного: простое и понятное симпатичное растение, с которого теперь сыпался песок. Лепестки были белыми и чистыми, от них исходила слабенькая сладость; в то время когда листья были рваными, грубыми и мрачными. Это был самый обычный куст умирающей герани, какие обычно красуются на бабушкиных подоконниках. Бетси знает не мало цветов, куда душистее, красивее и благороднее, но на этот она смотрела с любопытством. Ещё не было поздно спасти его — казалось, дай ему хоть каплю влаги — каплю надежды! — и он зацветёт, засияет и заблагоухает..!        Псайлок посмотрела на Уоррена. Она, не мигаючи, поднесла к иссыхающемуся кусту пурпурный клинок. Как только тот загорелся, она отбросила его в костёр, наблюдая за разрастающимся пламенем, в котором несчастный кустик за пару мгновений растворился в прах, распаляя деревяшки. Стало светло и тепло. Теперь они оба не замёрзнут ночью. Бетти решила, что так будет лучше.        Своё спальное гнёздышко Элизабет разглядела в опрокинутом кресле в клеточку неподалеку. Не без скрипов и шорохов, но девушка вернула почётному сиденью вертикальный вид. Она откинулась на протёртую спинку и, смирив в себе беспокойные мысли, прерывчато задремала под звуки трескающейся древесины.