das Wiederherstellung

[В ЭТО ВРЕМЯ]        Ночной Змей не мог пошевелиться. Он застыл, как каменное изваяние, а потом его резко забило в дрожи. Его что-то всего на секунду ослепило, оставив после себя тревожные, размытые силуэты. Остроконечный хвост напряжённо скользил из стороны в сторону, будто заместо воздуха всюду была вода. Курт смотрел на дёргающиеся лапы и не понимал себя. Мурашки сверхскоростными легионами покоряли кожу, заставляя сердце стремиться в пятки. Мальчика будто бросили в ледяное озеро и резко вытащили обратно. Но куда «обратно»? Вокруг него раскачивались зелёные светильники, раздавались неразборчивые выкрики; казалось, сам воздух искрил от напряжения. Он приложил большое усилие, в панике оглянулся и, задыхаясь от страха, не узнал злых, порочных лиц, что невразумительно орали что-то едкое и гадкое одновременно очень далеко и близко. "Боже, нет... - Вагнер вдруг понял, где он находится, когда в стороне что-то глухо захлопало, - ...нет, нет, нет"        Он боялся поднять голову, он знал (даже несмотря на то, что был убеждён, что находится один в этой жуткой ловушке), что напротив пугающе вежливо ждал его внимания некто, кто не мог не быть здесь. Курт чувствовал, как кровь стынет в жилах, всего несколько раз за всю жизнь, ему бы даже удалось пересчитать все эти случаи на пальцах своих лап, если бы сейчас у него не поселился в груди призрак всепоглощающего страха, бывший сродни животному, который он уже когда-то пережил.        По-мёртвому бледный Ангел смотрел на него люто, ненавистно, чем даже Вагнера убедил в некоторой степени возненавидеть самого себя сейчас. Юноша был таким же, каким Курт встретил его в бою в Берлине: грязным, злым и сильным. Но что важнее — у Ангела были прежние огромные, мягкие, перистые (ангельские!) крылья, на белизну которых бросала тень спёкшаяся кровь и пыль. Тот словно предвидел всю свою судьбу после сражения, свою ужасающую метаморфозу и мучительную гибель, оттого смотрел так уничтожительно, мстительно на мутанта, которого видел впервые.       "Это воспоминание!" - с надеждой умирающего на божье чудо, спасение, понял мальчик. "Это воспоминание..." - повторно пронеслось у него голове, заставляя Курта панически осознать, что будет со всем происходящим дальше. Но это было другим воспоминанием, как будто изменённым. Почему Ангел ждёт, смотрит, будто что-то знает? Почему молчит? Почему дьявольские трибуны вопят так, что и слова не разобрать? Почему никакая неистовая сила дежавю не заставляет его прыгать на раскалённое решето? "Этого не было... Этого всего никогда не было..." - подумал Змей.        Лицо Ангела исказилось жутким выражением безжалостной решимости не оставить от Курта и мокрого места. Тот был уверен в том, что перед ним мнётся причинитель всех бед, повинный в его скорой смерти. Раздался топот, Вагнер почувствовал, как дрожат доски под его лапами — Ангел приближался неотвратимо и быстро. Ночной Змей понял, что сейчас произойдёт самая страшная часть видения того, что было.        — Пр-рости! — согнувшись, словно готовясь к скачку, крикнул ему Курт. Он извинялся за то, чего не сделал, перед тем, кого не знал. Но Ангел его не слышал: он был ураганом, который собирался в пух и прах разнести Змея. Вагнер до последнего надеялся, что будет услышан, но, в ту же секунду, как голый клык изгиба крыла опасно замахнулся над ним, дьяволёнок попытался прыгнуть. Зашептала адская сера, мстительно-божественное крыло развеяло мрачный дым, столкнувшись с плотью. Курта, которого ударом откинуло к решётке, поработил ужас. Толпа разразилась адским шумом. Он не телепортировался! Он не смог! Закорячившись от тупой боли, затрепыхавшись от страха, выдавившего весь воздух из лёгких, он поднялся. Змей попытался снова, сведя все усилия, растрачиваемые на ломящую боль в плече, на скачок. Сера снова загремела и дымкой осела на пол. Ничего не изменилось. Вагнер попробовал опять и опять, раздувая вокруг себя тёмные пары, едва ли не взвыв от истеричной досады и страха. Он смотрел на то, как крылатый хищник загоняет его в угол, и, превозмогая ужас, твердил самому себе, что не повторит роковой ошибки, стоившей кому-то жизни, пусть даже то, что он видел сейчас злая игра уставшего воображения.        — Мне пр-р-равда ж-жаль! — выкрикнул демон, поднимая лапы. Это не смогло убедить соперника сменить гнев на милость. Будущий всадник шёл, почти бежал на Курта, как бык на беспомощную красную тряпку. Вагнер был той самой тряпкой, красненькой (даже несмотря на то, что был синеньким), маленькой и напуганной, а не темпераментным быкоубицей, который смог бы заколоть превосходящего его зверя одним лишь метким уколом меча. Курт был немощной тряпкой, у которой была одна участь — быть растерзанным, растоптанным, и понимание собственной обречённости в каком-то изуродованном, неправильном воспоминании окрашивало его панический страх в голубые, безнадёжные и отчаянные цвета. Ангел схватил его за горло, пронзая взглядом, преисполненным неутолимой ненавистью и высокомерного холода. Демон вцепился в его руку лапами, ощущая как под кожей Ангела, там, в венах, бурлит кровоток и гремит пульс. "Anflehen..." - прохрипел он, едва ли силясь достать до призрачного лица противника дрожащими когтями. Ночный Змей вдруг почувствовал всеобъемлющую боль в затылке, который в то же мгновение волей жестокого божьего чуда тесно соприкоснулся с полом. Все краски, которые только Курт мог различить на арене стали темнее, а звуки, неразборчивые ядовитые голоса, утонули в бездне, почти совсем не долетая до его ушей. Совсем скоро синее существо онемело, и боль эта была куда более, чем невероятной: она напоминала неудобство, парализующее часть тела, когда на неё волей случая суждено было неловко упасть. Ангел начал осыпать его ударами по всему, до чего мог дорваться, не внимая ни тому, как Вагнер жалко пытался закрываться руками, ни тому, как тот цеплялся за кожаные рукава, силясь сбивчиво и нескладно просить прощения. Мальчик чувствовал, что как бы сильно он не захотел сейчас вырваться, он бы не смог ни ударить, ни оттолкнуть безжалостного Ангела.        — Я не хотел, чтобы с тобой это случилось! — срываясь от удушающего ужаса на плач, провопил Курт. И внезапно его мучитель замер, приковав к себе всё внимание Попрыгуна. Ему было очень странно и страшно смотреть в знакомое, как будто неживое лицо. Он мог разглядеть многое: от макушки до подбородка, при этом будучи не в состоянии вспомнить ни одной крошечной детали. Курт не мог разглядеть его цвет глаз, даже не смотря на то, что тот застыл над ним с отведённой под удар рукой, но он мог с интуитивной точностью, что тихо шептала ему что-то истинное изнутри, сказать, что сквозь мрачную злобу и кровожадную ярость в глазах Ангела промелькнуло нечто, совсем не похожее на то, что Вагнер видел раньше. Демонёнок не мог знать наверняка, как часто неумолимый мордобой останавливается, но, находясь в полуобморочном состоянии, сумел предположить, что для этого нужно очень сильно засомневаться в том, что ты делаешь. "Он услышал меня?" - неверяще подумал Змей. Прежде чем искра надежды засияла в его глазах, Ангел Смерти, как никогда до этого, крепко приложил его кулаком, вышибая из головы дух, из духа все мысли о том, что общий язык между ангелом и демоном был найден. Курт почувствовал себя как в невесомости, и вскоре это сумбурное ощущение парения заставило его открыть глаза.        Он уже не был в каком-то берлинском занюханном подвале, он почему-то смотрел на люстру собственной комнаты, находясь в странном положении: спина была изогнута, руки раскинуты, левая нога опиралась на изголовье кровати, а другая прозябала ночь где-то под кроватью, чем не на шутку перепугала Курта (спросонья Змей подумал, что она исчезла). Он в посткошмарной панике оттолкнулся от спального места, ударился левой ногой о кроватную ножку и суетно отполз подальше, но даже слабый отголосок тупой боли не смог сравниться с тем, как страшно стало Вагнеру, когда его спина глухо столкнулась с двумя длинными и жёсткими штуками, похожими на чьи-то пешие, что окружили его мягкой и плотной пеленой, напоминавшей крылья. Ноги! Крылья!        — Nine! Nine! — истошно зашептал Ночной Змей, суматошно пытаясь выпутаться из плена мягких «крыльев». Его кошмар, казалось, оживал на яву. Было нечем дышать, Курт думал, он умрёт.        К счастью призрачной жути не суждено было остановить чёртово сердце Попрыгуна. С душераздирающим треском ткани он телепортировался, упав синей мордой прямо в застелённый матрас. Мальчик тяжело дышал, тревожно сжимая в лапах оторванный лоскуток чего-то. Жуть как сильно воняло серой, именно, что воняло! — Курт Вагнер, уникальный телепорт, выделявший эти адские пары при каждом скачке, мог с уверенностью сказать, что сейчас комната пропиталась этим смрадом так, будто в ней жил не один Курт-телепорт, а тринадцать как минимум. Он подавил в себе неумолимую трясучку, сумев разделить во тьме ночи явные черты и шторы, один край которой был порван. Два сегмента старой батареи показались Курту ногами кого-то определённого, а край плотной ткани — крыльями. Ночного Змея напугало собственное воображение, отравляемое ужасами недавних событий. Любой другой бы, возможно, нервно посмеялся бы над этим, но Вагнер был не настолько простодушен, чтобы просто свести осадок кошмара на нет. Сминая кусок шторы, ему вдруг стало не по себе; вовсе не потому, что ему было совестно от порчи имущества Профессора Икс, а потому лишь, что пробуждение от неприятных сновидений в странном виде не было для него чем-то новым и необъяснимым. Плохие сны не заставляли Змея биться в конвульсиях, которые обыкновенно охватывали людей по ночам; они метали спящего его, как тряпичную куклу, сквозь серный туман по стенам, полу, потолку и всему тому, обо что можно было удариться. Юноша осторожно подошёл к окну, тихо его приоткрыл, но всё равно сумел кого-то спугнуть — маленькое существо затрепыхалось и исчезло, оставив после себя Ночному-И-Очень-Уставшему-Змею маленький сувенир. Благодаря этому подарку, Курт не обратил внимания на холодный воздух, дрожью осевший на его синей коже.        Он аккуратно поднял белое пёрышко с подоконника, внимательно его разглядев со всех сторон.        Курт проспал совсем немного после этого, ворочаясь, сминая одеяло и злясь на себя больше, оттого мня постель сильнее. Вагнер хотел выспаться перед первым полноценным учебным днём. ''Надо было закрыть окно,'' - упрямо думал он, не замечая очевидной проблемы.        Блаженная тишина и мгла не могли скрыть от него странные, пугающие мысли, которые возвращались к одному и тому же человеку. Он выжил? Он страдает? А если нет? Это «если нет» жутким, бесконечным эхом пронеслось в голове. В предрассветной темноте взгляд его стал стеклянным. Курт медленно сел на кровать.        Это случилось с ним опять.        — Nine... Nine... Nine... — обречённо забормотал себе под нос Вагнер. В животе всё скрутилось в Гордиев узел. Руки зачесались так, будто его облепил рой злых ос. Всё, что приходило к нему в голову, твердило об самом жутком. Ночной Змей мог спасти его. Он мог попросить Рейвен вернуться за ним, в клетку; он мог поговорить с ним в той пирамиде; он мог прыгнуть из самолёта, взяв его со всеми. Но не сделал ничего из этого. ''Нет, нет, нет... Не может этого быть, не может, не может...'' - твердил он себе, пытаясь успокоиться. Трясучка снова к нему вернулась.        Змей попытался вспомнить все события минувшего дня. Он дерётся с Архангелом в жутких лабиринтах, спасает Профессора, затем остальных; корабль начинает падать, когда к ним вторгается Ангел, все хватаются за него — темнота. Никакого света, никаких видений, никакого сознания. Темнота. Курт пытался в деталях вспомнить всё, что было после его пробуждения. Какой-то пыльный дом, увешанный коврами. Профессор был без волос, рядом с ним были ребята. Там были все. ''Нет... Питер был на улице,'' - осёкся Змей, нахмуриваясь. Апокалипсис в его памяти был повержен страшной силой — он исчез в пламени, грозе и железном смерче. После этого он видел Магнито, Шторм, раненного Питера и Рейвен, но что-то не сходилось. Он не видел двоих всадников, но волновало его то, что он не видел Ангела. Курт вспомнил размытые очертания грязного, местами горящего города. Никто и слова об этом не успел сказать — все умчали к брошенным у поместья детям. Курт попытался представить, что могло произойти дальше.        Они все были в падающем самолёте, но всадницу Вагнер не видел, не заметил. ''Если она залезала в кабину, то могла ли она спрыгнуть, когда ещё не было поздно? А куда ей прыгать? Вокруг была одна разруха... Нет! Она уцелела! Она зацепилась за что-то и точно выжила!'' - рассуждал Змей, с каждой приходящей мыслью испытывая всё бóльшую тревогу. А Ангел? ''Он мог выбраться оттуда..! Он вылетел в последнюю секунду, прежде, чем самолёт... - Курт осёкся, кое-что понимая, - Он мог укрыться железными крыльями... Он мог спастись...''. Змею не нравилось то, как неуверенно это звучало в голове. Должно было бы найтись хоть что-то, что могло бы его убедить в собственной правоте. Какая-нибудь мелочь, какая-нибудь важная сошка, о которой Вагнер позабыл.        Мелочь, вертевшаяся на уме, сводила Курта с ума. Он надеялся на то, что её потерял в водовороте мест и действий. Вагнер очень хотел её вспомнить — просто чтобы она просто оказалось правдой немыслимой, невероятной и настоящей. Он хотел, чтобы Архангел оказался жив. Но ничего в голову не лезло, кроме несуществующих обрывчатых картинок никогда им неувиденного кровавого зрелища.        Курт сцепил лапы в замок и спрятал в нем лицо. Зажмурился. Стало так темно, что перед глазами замерцали фиолетовые искры. ''Я убил его... Я убил человека...'' - думал он, содрогаясь. Змей дышал рвано, с надрывом — казалось, ещё один вздох и он лопнет. А Змей и имени его даже не знает! Как только Курт подумал, что не сможет помолиться за ангелову душу, ему стало совсем плохо. Почему вдруг похолодало? Вагнер попытался встать, проверить закрыто ли окно. Ноги прилипли к полу — Курт и шагу не успел сделать, как упал на колени. Его била лихорадочная дрожь. Узел в животе, казалось, разросся иглами; мальчик почувствовал, как этот кошмар рвется наружу.        Он ворвался в одну из кабинок, волоча за собой лёгкий шлейф из серы. Спустя пару минут утробных позывов и мучительных спазмов желудок вывернуло. Мальчик закашлялся, испугался, что захлебнётся дурной рвотой. От хлопающей дверцы рассудок мотало, как на волнах. Хвост вяло поймал ее за низ и закрыл кабинку. Курт нажал на смыв с третьей попытки. Он осел на чистую плитку, опираясь на унитаз. По подбородку стекали ни то слезы, ни то слюни. Змей пытался отдышаться.        Перекрестился слева направо.        Страх содеянного стих, оставив после себя зловещую, безотрадную пустоту. Ничего не исправишь. Совсем ничего.        Курт прижал коленки к груди, завыв от беспросветной грусти. Он ни секунды не желал Ангелу зла, он был бы только рад помочь ему что в клетке, что в пирамиде, — и все так обернулось! Только по вине Змея чей-то сын, чей-то друг искалечен и мертв. Тело, то самое где ещё недавно теплилась душа, горели амбиции, мерцали грёзы, теперь холодно и одиноко тлеет где-то под обломками. Его когтистые, чудовищные лапы в человеческой крови. Ему неистово захотелось увидеть их такими; чтобы каждое движение болью напоминало ему о своей грешной, гнусной, дьявольской природе, чтобы чувствовать груз истинного наказания, чтобы это была его собственная кровь. Колючая, горькая мерзость расползалась по телу.        "Ты ни в чем не виноват, Курт. Успокойся," - голос донёсся сверху. С перепугу дернувшись, Змей ударился о стенку кабинки затылком.        — Пр-р-рофессор Икс? — спросил он, трусливо глядя в потолок, — Вы здесь?        "Я у себя в кабинете. Будет замечательно, если ты сейчас приведешь себя в порядок и зайдёшь ко мне," - сказал голос и исчез.        Перед глазами возникла просторная, тёмная комната. Вагнер напугался, замотал головой: как-то странно было видеть кабинет там, где секунду назад была стенка туалета. Как бы Змей не жмурился, комната из головы не выходила. Свет в ней был приглушённым — он исходил от зелёной лампы на массивном столе по середине, на котором был разведён небольшой письменный беспорядок. Высокое ореховое кресло находилось не за ним, а напротив. У каждой стены стояли низкие шкафчики со стеклянными дверцами. За ними виднелись корешки книг. Над шкафами висели картины с людьми.        Сознание пришло скоро. Его вызывают к директору. Курт заволновался: это из-за того, что он кого-то разбудил? Чутьё подсказало: нет, совсем не по этой причине. Змей, пошатываясь, поднялся, подошёл к раковине, боязливо оглядываясь. Все дверцы были открыты. Он был один. Под глазами темные круги, в волосах беспорядок. А более ничего зеркало не говорило о его состоянии. На него смотрел расстроенный, жалкий мальчишка с заплаканными глазами. ''Я не имею права просить у Господа сил…'' – подумал он в отчаянии. Что он скажет Профессору?        Когти впились в ладони. Заволновались жевалки, задёргались уголки рта. Курт был обязан пойти туда. Он чувствовал, что должно случиться что-то плохое. Змей боялся этого неотвратимого. Змей хотел, чтобы неотвратимое произошло с ним.        Ополоснув лицо холодной водой, Курт снова посмотрел в зеркало. Ничего не изменилось. Раздался хлопок. Сердце сжалось, когда он оказался в темной комнате. Глаза были зажмурены, на лице застыла нездоровая, навязчивая тревога. Курт обернулся на сильный кашель за спиной.        — Пр-ростите... Извините… Я не хотел… — пробормотал он, глядя, как Профессор Икс проезжает мимо, не переставая отплевываться серой.        — Ничего-ничего. Присаживайся, — пригласил он, доставая из ящика своего стола пульт. Нажатие кнопки привело в движение окно и шторы за спиной. Свежий воздух пощекотал ноздри. Стало чуть прохладнее.        Курт осторожно подошёл к креслу. Он заметил, что на столе разбросаны чистые листы и газета. Ручки и карандаши стояли в красивой подставке в виде слона. Стопкой с краю лежало пять тонких папок. Ещё издали было понятно, какой серьёзный дядя сидит за этим столом. Юноша не успел прочитать все ленточки имён, приклеенные к корешкам — Профессор выключил лампу, потянув за шнурочек. Змей поднял голову — тот спокойно, нисколечко не зловеще улыбался ему. Вагнеру всё равно было страшно: он успел разглядеть своё имя. ''Мне конец,'' – смиренно подумал он, царапая лапами колени.        — Дядя Монти любил вставать в половине третьего утра. Он был слегка контуженным, а ещё совсем чуть-чуть страдал энцефалитом.        — Ясно, — Курт ничего не понял. Профессор заметил его недоумённый взгляд и безмятежно хохотнул. Он тактично указал на старые напольные часы с маятником. И, правда, было полтретьего. Оба замолчали. Змею было неприятно чувствовать на себе его взгляд.        — Иногда меня тоже мучает бессонница. Лучше не прибегать к снотворным веществам. Обычно я выпиваю кружку чая, разбавленного молоком, и заедаю небольшим угощением.        — Для чего вы меня вызвали? — голос юноши дрогнул. Ему было не совсем интересно слушать лекции о еде перед сном, в ожидании неминуемого наказания. ''Зачем он пытается меня успокоить?'' – забеспокоился Змей.        Чарльз вздохнул.        — Кажется, на тебе не очень хорошо сказывается такая резкая смена обстоятельств. Перелёты, драки, много людей... Становится не по себе от сильного потока событий, не так ли? — он выглядел уверенным, — Мир встал с ног на голову. Я хочу сказать, что совершенно нормально в подобных обстоятельствах быть самую малость… шокированным.        Курт облизнул пересохшие губы. Он поглядывал то на Профессора Икс, то на свои колени, то на подлокотники, на которые тихий ужас не позволял положить руки. ''Что говорить?! Что думать?!'' – панически соображал Ночной Змей, чувствуя, как лицо становится черничным и липким.        — Не думаю, что можно назвать меня шокир-р-рованным… — пробубнил Курт, силясь сделать «р» не такой дрожащей и бросающейся в глаза, — Это было стр-р-ранно и немного стр-р-рашно… Я р-р-рад, что всё закончилось... Всё хор-р-рошо… Мы все живы…        Он мог ощутить свою ложь. В дрогнувшем голосе, в заморгавших глазах, в хвосте, к которому прилил жар. Он чувствовал, что тоже Профессор Икс мог ощутить её. В голове, где ярко вспыхнули обрывки снов и воспоминаний. Брови Ксавьера сползли к переносице — у Вагнера они подскочили; рот Чарльза сжался — у Курта скривился. Сердце пребольно быстро забилось.        — Это чудо, что мы остались живы, — тепло согласился Профессор, кивая на свежую прессу, — Хорошо, что чудеса случаются. Жаль, не всегда так, как нам бы хотелось. Пусть потери невелики, мир стал выглядеть немного хуже прежнего. Жаль оперу в Сиднее.        ''Потери..? Это про людей..?'' – он неверяще уставился на сводки.        Курт увидел много цифр.        В абзацах были фотографии ракет в небе, развалин небоскрёбов, пожаров.        Наверху была зловещая чёрная надпись:''СУДНЫЙ ДЕНЬ СЕГОДНЯ''.        В газете преимущественно писали о ядерном оружии, немного о том, как разрушились металлургические предприятия, совсем чуть-чуть о том, что люди погибли. По предварительным данным, менее, чем за четыре часа около полумиллиона человек получило серьёзные травмы на заводах и фабриках. Десятки тысяч стали жертвами этого теракта.        Невеликие потери.        Он поднял голову. Этот мягкий неходящий старик с добрым, вкрадчивым лицом назвал смерть людей невеликими потерями. В это с трудом верилось.        — Такой исход далеко не самый страшный, поверь мне. Мы бы не смогли спасти всех. Даже ты не можешь быть в двух местах одновременно, — словно читая его мысли, заметил Чарльз, — Плохие вещи случаются, понимаешь? Это происходит с людьми и мутантами — это происходит с нами. Такие вещи обычно принимают, чтобы двигаться дальше, или не принимают. Плохие вещи будут происходить и дальше, если сопротивляться неизбежному, и причиной этих вещей можешь стать ты. Нарочно ты бы не причинил никому зла. Я знаю, ты хороший мальчик, с которым случилось много чего нехорошего. Никто не в праве тебя обвинить за то, что ты переживаешь.        Курт хмурился. Ни то оттого, что Профессор Икс слишком много раз повторял «плохое» и «хорошее», ни то оттого что его сомнения были в разы сильнее ксавьеровых увещеваний. ''Я уже натворил плохих вещей,'' – безрадостно и горько подумал Змей, вжимаясь в спинку кресла. Перед глазами смешались руины и арена; он уже не различал, рисует ли воображение толпу безжизненных незнакомцев или целый легион воинственных ангелов.        — Прости, что так бесцеремонно лезу к тебе в голову. Мне кажется, что все те люди, никому бы не пожелали своей участи. Пожалуйста, вспомни о них, если ты ещё раз задумаешься о чём-то таком же, тёмном. Тебе не нужно искуплять свою душу такими поступками.        Повисла тишина.        — Это был просто один неприятный сон. И он закончился.        Курт не смотрел на Чарльза. В нём закрепилась мысль, что душу даже такого проклятого и убогого существа можно и, соответственно, нужно спасти. Он поджимал губы и заставлял себя не думать ни о чём, что ему хотелось бы сказать. Слова Профессора Икс звучали в голове наперебой священным доктринам. Было неудобно считать, что человек, сидящий перед ним, неправ; но поверить в то, что собственные мысли ненормальны, он тоже колебался. Ночной Змей не сомневался в том, что в его ощущениях нет ничего незаслуженного. Вероятно, он не был причастен к смерти всех тех несчастных, но одну конкретную жизнь он совершенно точно искалечил. Он должен быть наказан, потому что так будет справедливо.        — Я как-то бывал в приходской церкви здесь неподалёку. Прекрасное место, — Вагнер зашевелился, — Ты бы смог исповедаться, если бы я, скажем, отвёз тебя? Епитимия священника была бы наиболее разумной и справедливой, чем… некоторые идеи, которые приходят тебе в голову.        Церковь немного успокоила его. Змею очень хотелось сходить в храм, но отчего-то казалось, будто вместо заслуженного кнута ему предлагают пряник.        — Почему вы не считаете, что я виноват в том, что случилось с Ангелом?        — Возможно, потому что ты не виноват?        — Пр-р-рофессор-р-р, — взмолился демон, — если бы я не напал, его кр-рылья остались целы; если бы его кр-рылья остались целы, Апокалипсис бы не пр-р-роклял его; если бы Апокалипсис не пр-р-роклял его, он бы попал в самолёт и не р-р-р-разбился бы! Это случилось из-за меня! Я не понимаю, как этого можно не понимать!        Чарльз тяжело вздохнул.        — Если бы ты не напал, вас бы обоих застрелили на месте, — подчеркнул Ксавьер неспокойно, но устало, — В этом нет твоей вины, Курт. Просто так получилось, что одна маленькая случайность повлекла за собой трагические последствия.        Верить в это Вагнеру не хотелось.        — Может быть не пойдёшь сегодня учёбу? Выспишься, отдохнёшь — учителям я всё объясню.        — Я могу настоять хотя бы на этом? — неправдивая улыбка натянулась на рот. Внезапно свалившаяся на голову забота заставляла нервничать. Курт чувствовал, что хочет побыть один. Его желание спрятаться под одеялом и не засыпать распространялось на весь грядущий день: Ночной Змей думал, что если рядом с ним никого не будет — он обязательно уснёт. А если по близости будет кто-то, то этого точно не случится. Профессор недолго молчал.        — Ладно. Возможно, умственная нагрузка пойдёт тебе на пользу. Если вдруг передумаешь — знаешь, где меня найти.        — Dankeschön.        Две минуты, которые демон потратил на тихий уход из кабинета, прыжок и падение лицом в кровать, обернулись как будто часовым процессом.

***

       Почему-то в Америке прилежание ценилось только формально. Для Курта было необыкновенным то, как много могли позволить себе его ровесники, при этом не выходя за рамки приличного. Образина, казалось, никого, кроме самого Змея не корёжила: всем детям было всё равно как, кто и где выглядит. Несомненно, некоторые поглядывали с плохо скрываемым любопытством (так, по мнению Питера, Вагнер очень мягко говорил «пялились как идиоты») на третьего цветного икса, но гретый интерес студентов сменялся привычкой буквально на глазах. Ну, в самом деле, что есть ряженный синий демон, когда рядом полно других ярких личностей? Целых три дня его видно. Диковинка успела устареть.        Их дерзкие слова и поступки, впрочем любая мелочь изумляла его. И совсем недавно начали появляться вещи, становившиеся привычкой самого Курта. Взять хотя бы сейчас: казалось бы, любой неосторожно откинутый карандаш, сменившись в руке, — трехпалой когтистой синей лапе, — шариковой ручкой, может ловко балансировать на краю стола. Никто не в силах предвидеть, упадёт он или откатится к локтю, и эта неопределённость играет на нервах. Но Вагнер до этого раза ещё ни разу не дал своему карандашу упасть. Иногда юноша замечал, как рыжая канцелярия самостоятельно ползёт к краю стола.        Он сидел на втором ряду в аудитории. Его самый первый американский неприятель, Саймон Дирк, мутант-телекинетик, был на последней. Питер, сидевший справа от Змея, называл Дирка рыжим очкариком по очевидным причинам. Благодаря двухгодовалой репутации, о брюзгливом и слегка мстительном характере Саймона знало всё поместье, но не Курт Вагнер. Змею не посчастливилось стать жертвой собственного хвоста, коим он пошатнул достоинство Дирка, когда тот, с гордостью оленя с самыми большими рогами в лесу, являл свои лучшие качества зазевавшейся девчонке, которая знала его чуть меньше десяти минут. Как выяснилось демоном и скороходом позже, по рубашке, запятнанной чернилами, рыжий очкарик счёл мановение синего хвоста демонстративным выпадом в свою сторону. Если Курт сидел ближе к левому краю, тобиш к лестнице, ведущей в коридор, то «Сэмми» Дирк сидел на самом правом месте шестого ряда и считал ворон в зашторенном окне. Вот уже пару раз за весь урок рыжий очкарик пытался уронить у Курта карандаш. Он знал, что именно Сэмми прикладывал свою руку к его карандашу, но даже и не думал сказать учителю о том, как тот упорно пытался отвлечь его от лекции о паровых машинах.        Курт не считал рассказ историка утомительным лишь затем, что мог наблюдать за проектором. Он не мог вспомнить другого случая, когда ему счастливилось наблюдать за работой оптического прибора. Чудо-машина, сменявшая одну картинку на другую, ловко отвлекала юношу от тревожных мыслей. Она была похожа на фонари или даже софиты для сцены в цирке. Дирк за то время, за кое мистер Пикорри отвернулся наскрябать что-то на доске, — что-то, что Курт тут же решил записать, — сосредоточился на канцелярии Циркового, как он сам его обозвал.        Вагнер поджал губы в ответ на предупреждающие тычки Питера, неустанно пытаясь записать всё, что говорил лектор. В дюйме от его черничного носа промелькнуло что-то, и сильный вихрь, чудом возникший в закрытой аудитории, пересчитал все листы его тетради, сметнув карандаш прочь. Курт опешил. Он растерянно и торопливо захлопнул тетрадь, чей веер страниц тонко задрожал, перебивая мерный и тусклый голос мистера Пикорри. Если только это привлекло лишь часть внимания, то то, как демон намертво прижал к столу карандаш, перетянувшись через место Скотта Саммерса и доставая до чьего-то локтя кончиком когтя, наверняка, стало всеобщим зрелищем. Сэмми прыснул, а за ним тихо захихикали другие. Змей испуганно замер, осторожно косясь то на Питера, то на Пикорри, разящего молниями из глаз. Максимофф, лицезревший в ту минуту стыд в глазах друга, гневно зыркнул на Дирка. Едва ли нечто, кроме забинтованной ноги и подвязанной руки, могло бы остановить Ртуть от желания отвадить у рыжего очкарика страсть поглумиться над его другом.        — Позвольте узнать, мистер... — тоном, не предвещающим ничего хорошего, начал Пикорри, в упор глядя на Змея.        — ...Вагнер-р-р, — подсказал Курт. Начиная с прихода Рейвен в школу и заканчивая первой тренировкой нового отряда Людей-Икс, он был в школе на правах... новенького.        — Чем вы занимаетесь прямо сейчас? — уже уподобляясь злобному змеиному шипению, спросил учитель.        — Ничем, сэр-р, — Змей очень медленно притянул карандаш к себе.        — А стоило бы.        — Пр-р-ростите.        Курт вяло открыл тетрадь на первых страницах и что-то подчеркнул этим злосчастным карандашом. Только слепой не заметил бы перемен в его лице, и, Слава Богу, Питер Максимофф не был слепым. Дело было вовсе не в подколах Дирках, и, наверное, даже не в кретинизме Пикорри.        По истечению урока пресмыкающийся Ртуть попросил Курта перенести их в тихий уголок. Для него местом умиротворения стала его комната. Его маленькая крепость с выкрашенными стенами и гладким линолеумом. Хлопок и серый дым они оставили как прощальный подарок душной аудитории. Бес подошёл к резной полке над письменным столом и достал другой учебник. Это была физика. На родном языке давалась она цирковому мальчику тяжело, но, будучи в этих четырёх стенах, он не чувствовал смущения от слабости в естественной науке. В своей комнате, залитой светом, Ночной Змей не испытывал дискомфорт. Азбучная истина: знание — свет; но когда у тебя есть своя собственная мягкая кровать взамен сухой соломы в клетке, деревянный шкаф c чистой и недырявой одеждой заместо пыльной земли и даже резная полка над письменным столом, тьма незнания — меньшее из зол.        Для Курта темнота никогда не была проблемой, он умел видеть в темноте.        Ему нравилась эта комната, она была пределом мечтаний любого мальчишки, выросшего в нищете. Небольшая и тёплая — велики ли критерии счастья? Вверх комнаты был белый, как молоко, где-то с середины начиналась тёмно-рыжая полоса, которая заканчивалась тёмным-претёмным полом. В правом углу стояла мягкая кровать с ровной линией по середине, означающей стык двух небольших коек. Лежанка, безусловно, была слишком большой для юноши, но назвать это огромным минусом язык не поворачивался. Напротив — массивный, но почти пустой платяной шкаф, в котором при желании можно было уместиться втроём. На нём стояли изящные старые часы, которые никак не выходило завести. Смотрелись они причудливо в практически современной комнатке. Рабочее место было с другой стороны. Курта приводило в щенячий восторг не столько то, что письменный столик сбоку от кровати (по правде говоря, ему было абсолютно всё равно, где что стоит), а сколько то, что письменный столик был да ещё и вместе с целым стулом. Ночному Змею хотелось улыбаться, когда он думал о том, что он может просто взять, сесть и включить светильник, взять книгу с полки и даже совсем немного побаловаться с карандашом — словом, что-нибудь сделать за столом. И окно. Большое окно, из которого сочился свет. Из него можно было увидеть главный вход. Ничего не смешивалось, всё, что нужно, было и даже чуть-чуть больше. Курту было здесь хорошо.        Ему нравилось лежать на большой кровати, смотря в потолок. Чистая спальня принадлежала только Вагнеру, но была рассчитана на двух студентов (как и большинство в поместье Ксавьера), в чём Змею повезло гораздо больше, чем Ртути: соседом Питера был задрот Оливер. Максимофф говорил, что будь Оливер девчонкой, он был немногим терпимее; однако Оливер был и остаётся таким же мальчиком, как и они, с весьма специфичными интересами.        — Чувак, я ничего не имею против странных хобби, — сказал Питер, плюхнувшись на застеленную постель, — ты знаешь, я фанат всяких интересных штук, особенно, если они плохо лежат. Даже у очкарика Сэмми есть странное увлечение фантиками, но не думай, что это делает его лучше, он осёл. Но Оливер просто чокнутый! Он тащит к нам в комнату дохлых мух; нет, он тащит к нам в комнату живых мух, но зачем-то ломает им крылья! Он повадился таскать им объедки с кухни, каждый метр провонял каким-то дерьмом. Иногда мне кажется, будто он жрёт тот мусор, который остаётся после обеда, я уже не пониманию: компостом воняет от меня или от него. Меня заперли в одной клетке с сопливым жучистым извращугой! Я лежу на своей кровати, чувствую, как что-то ползёт по моей ноге. И мне стрёмно посмотреть, что это, потому что я боюсь увидеть одну из его противных и липких мух. Это мерзко!        Курт попытался обнадёживающе улыбнуться, но поёжился, когда речь зашла о клетках и крыльях. Он понадеялся, что скороход этого не увидел. Змей сел за стул, открыл учебник на странице с розовой закладкой и немного мятую тетрадь        — Кто-то не может жить без мух, а кто-то без хвоста и остр-р-рых ушей.        — Выглядеть, как эльф, когда ты эльф, – это не хобби. Вот слушать Джексона – хобби, (ну, скорее, вкус в музыке), молиться по утрам – тоже хобби.        — Вера – это... — тут же возразил Курт, — это др-р-ругое...        — Ладно-ладно, пусть. Но эта фигня она, типа, как болезнь. Он чумной, потому что нормальные муходрочеры сначала тыкают в мух иглами, а потом на них смотрят. Оливер всё делает через задницу: он сначала смотрит на них, потом тыкает и только затем убивает. Грёбанный садист-мухофермер!        — Ты всегда можешь пер-р-реночевать у меня.        — Милый, добрый друг, мне фантастически повезло, — здесь Питер повысил тон, будто бы хотел, чтобы кто-то за стеной или этажом ниже его услышал, — что хоть кто-то в этом пыльном замке уважает права человека!        Клыки сверкнули в доброй и радостной улыбке. Царапая неразборчивые формулы в тетради, он удивлялся, как много может набедокурить один парень за полтора дня. Приговор за разбитую вазу миссис Ксавьер, за несколько сорванных уроков, за бессовестно съеденные сладости был един и непреклонен. В голову вдруг посетили мысли о сегодняшнем утре. Он ждал Питера за дверьми кабинета Профессора Икс.        Больше Курт не улыбался.        — Что за фигня у тебя в голове?        — Ты о чём?        — Об этом, — Ртуть неясно покрутил рукой около виска.        Змей поджал губы. Он попробовал отвернуться, но Максимофф смотрел на него неустанно.        — Я думаю о случившемся...        — Ох, — Курт поморщился. Это «ох» показалось ему нехорошим и тяжёлым, — Это о нём, да?        — И о девушке тоже... — сразу поняв, что его поняли, добавил Змей нерешительно. ''Питер тоже умеет читать мысли?'' - подумал он, насупившись.        — Ого! Ну то есть, ты думал-думал о той девушке, или ты думал и о девушке, и о нём?        — Втор-р-рое, — заметил Курт, пропуская мимо ушей лишнюю двоякость.        — И что же ты надумал?        — Они же могли выжить, ja? — после недолгой минутки молчания спросил Вагнер.        — Девушка – возможно, а тот чел с крыльями... Курт, этот самолёт... он, типа, разбился... Ну, вроде, — Ртуть сжал правую ладонь в кулак, и, надув щёки, изобразил крушение воздушного корабля, о левую руку, с характерным звуком взрыва после глухого посвистывания, — ... пуф-ф-ф.        Курт не оценил его чувство юмора. Не столько потому, что это было немного цинично, а скорее потому, что он верил.        — Мне кажется, он мёр-р-ртв. Но, я не понимаю как, мне также кажется, что он жив. Не могу объяснить... Мне снятся кошмар-р-ры...        Питер не понимал, но пытался. Наверное, просто не мог понять. Вернее было бы сказать, что спидстер понимал, что его товарищу снятся кошмары, не принимал идею о том, что одновременно может казаться одно и другое, противоречащее первому.        — Профф в курсах?        — Он считает, я не должен чувствовать вины. То, что случилось, в Бер-р-рлине – случайность. Тот мутант не должен злиться; то есть, не должен был, но... Я закрываю глаза и вижу р-р-решётку, люди, пламя... Я видел много злости в его глазах... Ему было очень-очень больно, когда я толкнул его, – клянусь, я того не хотел! – и... И...        Сожаление о том, к чёму Курт был практически непричастен, его сотрясало и душило. Питер поспешил внести свою лепту.        — Хей, чувак, у тебя ведь не было выбора! Окей, прозвучит это жёстко, но я всё же скажу: какая уже разница? Он... Он теперь не может быть жив.        — Что-то не так, я чувствую... — не унимался Вагнер, — Мы не видели его тела; откуда нам знать, что ему не нужна помощь? Вдр-р-руг он умирает пр-р-рямо сейчас?        — Ты предлагаешь нам лететь сейчас обратно в Каир? — в лоб спросил Ртуть, который, несмотря на некоторые пространственные ограничения, был совершенно сиюминутно готов облачиться в форму человека-икс и запрыгнуть в джет.

***

       — Ты серьёзно предлагаешь нам лететь сейчас обратно в Каир? — выдвинул вопрос Скотт Саммерс, чья реплика стала продуктом долгого компанейского разговора.        — Да, — ответил Курт, будучи уверенным в том, что он абсолютно не уверен в том, о чём говорит.        — Круть! На этот раз возьмёте меня с собой? — поинтересовалась Джубили. Милая китаяночка, разумеется, не стала частью команды Новых Людей Икс, однако ж не брезговала проводить время с Джин, а заодно и с другими студентами. Не сказать, что кто-то был против.        — Джу, там сейчас не курорт, — аккуратно заметила Грей.        — Это плохая идея, — отрезал Циклоп, — Эти двое хотели нас убить.        — Они могут быть живы! — уверенно предположил Ртуть.        — Неа, не могут. Они были в падающем самолёте, который до кучи ещё и взорвался. Нужно быть титанами, чтобы пережить такую посадку.        — А что, если пр-р-редположить, что они живы?        — Это не отменяет того, что я сказал.        — Но, Скотт... — попыталась вмешаться Ороро.        — Ты и Эрик не тоже самое, что они. Тот отморозок чуть не приготовил из тебя паштет, Курт, причём дважды, если не считать того, что было в самолёте. Какого чёрта, кхм? — упрямо нагнетал шатен, уставившись на замявшегося рядом с калекой Питером Курта. Бесёнок потупил взгляд в пол, — Ещё минута, и та девчонка сделала бы из Хэнка коврик для гостиной! Ребят, они реально конченные. Шторм, ты пришла с повинной, почти сразу после... — Саммерс вздрогнул кончиками пальцев в неопределённом жесте, — так почему они нет? Почему эта бешенная самураиха свалила в кусты почти сразу после нашей победы? Я скажу, почему – ей стало страшно принять поражение. Они подлецы. Злодеи. Пло-хи-е. Как Бони и Клайд. У них нет ни чести, ни совести, ни сердца; иначе они бы не попытались нас всех там порешать. Что бы Апокалипсис им не внушил, они напали на своих ровесников, на людей, которых они совсем не знали.        — Но, Скотт... — вновь решила попытать удачу и обратить на себя внимание Ороро.        — Ну, выжили они, – пусть я в это и не верю, – приютим их, а дальше? Вы правда думаете, что взамен крыши над головой и еды на столе, мы не получим плевок в лицо или того хуже?        — Слушай, Супермен, а кто назначил тебя главным? — фыркнул Питер, коего немногим задело чрезмерно лидерское поведение товарища.        — Видимо, тот, кто тебя забыл спросить.        — Скотт, — сказала Джин особенным тоном, — полегче.        — Неужели ты испугался этой парочки? — добавила Джубилейшн Ли, зная, что Саммерсу этот вопрос не понравится.        — Её зовут Лиза... И я знаю Элизабет достаточно долго, чтобы сказать, что с ней не будет проблем, — непререкаемым тоном, слегка ломая гласные, вклинилась в подкипающее напряжение Ороро, — они нуждаются в помощи. И Лиз, и Уоррен.        — Его зовут Уор-р-рен? — оживился Курт, с долей беспокойства взглянувший на Шторм.        Многие, а на сборище Людей Икс (и Джубили) это были все мутанты, на пару мимолётных мгновений умолкли. До этого благородный демон дал о себе знать только дважды в прогрессирующей полемике. Большинство, в которое Скотт Саммерс не входил, понимало, что разводить споры на полупустом месте было глупо. Ороро Монро поймала на себе янтарные глаза Вагнера и кивнула.        — Всевышний... — робко начал Ночной Змей, — завещал любить своего ближнего, как себя. Уор-р-рен и Лиза не близки нам, но... Мы пр-ричастны к тому, что случилось там. Мы были теми, кто с ними др-р-рался. Они были теми, кто с нами др-р-рался. С ними уже п-р-роизошло много плохих вещей и мы пр-равда будем ещё одним злом в их жизни? Так неправильно: отвечать обидой на обиду. Если мы дадим им шанс, они станут лучше. Я вер-рю в это. Если мы можем – мы обязаны помочь.        — Ты веришь в жизнеспособность людей в авиакатастрофе сильнее, чем я думал, — сказал Циклоп после всеобщей паузы.        Курт устремил свой добрый взгляд на приятелей. В нём говорила не только тревога о ночных кошмарах. Он нашёл железобетонную поддержку в глазах Питера, стоявшего к нему ближе всего. Ороро, видимо, тоже разделяла его взгляды. Оставшиеся два икса потупили свои глаза об пол. Скотт потому что почувствовал себя скотом, Джин потому что почувствовала, как Скотт почувствовал себя скотом, а Джубили поняла, что никуда не поедет.