das Wiederherstellung

[НА ДНЯХ]        Обеденный час третьей субботы июня того года, знаменовался тем, что Ночной Змей, предложивший своему товарищу понести его поднос рядом со своим, с охотой плёлся за бодро ковыляющим меж склонившимися над своими подносами Ртутью. Они спешили сбежать по коридорам и двум лестничным полётам от тошнотворного и навязчивого мистера Пикорри, который нашёл в их невесёлом на уроке взгляде роковую заинтересованность в том, чтобы взять на свои плечи ответственность за реферат о серии революционных движений в Великобритании начала двадцатого века. Сразу после истории у них был ланч. Азарт и желание поделиться новостями с Людьми-Икс (и Джубили) для Вагнера перекрывался досадой от того, что на Курта ни на минуту не покидали мысли о странном разговоре, состоявшимся накануне у него с Уорреном. Он был несказанно рад тому, что на него не прогнали, даже не накричали. Его хвост причудливо изгибался, когда он думал о том, как всего пару дней назад ангел был готов выставить его за дверь, а потом просто... подкалывал? Утром Вагнер уже успел порассуждать над тем, как часто обиженные люди совсем не злобно улыбаются, когда уколяют обидчика по мозолям.        Целую неделю Уоррен Уортингтон вёл себя сносно: огрызался и шипел, как гадюка, когда Курт задевал обуглившуюся кожу, пытаясь обработать её пахучим антисептиком или какой-то другой ароматной дрянью. В точности также он реагировал на то, как изо дня в день он, Вагнер и медсестра Хантингтон, а временами и Хэнк работали над левой рукой, бинтуя её, разбинтовывая, чтобы размять, и забинтовывая снова. С этим была связана интересная и крайне неприятная история, случившаяся в выходные.        В воскресенье они вернули руке искомый вид. Ночной Змей ясно помнил, как было стыдно поднять голову и посмотреть в глаза докторам, пришедшим с проверкой раненного, когда они сказали, что было просто недопустимо деформировать вывих левого плеча, ведь Ангел только-только начал приходить в себя после операции.        Они не сказали бы этого, если б за два дня до этого Зверь не объявил, что нужно немедленно возвращать кости на место, потому что они могут неправильно срастись, Уоррен не согласился с тем, что ломать кости заново потом «хуёвая затея», а Курт не вызвался бы помочь, если б не умел это делать. Демон добровольно стал козлом отпущения, приняв на себя весь ушат осуждения со стороны гениев хирургии, решивших, что «такому необразованному лицу не место рядом с тяжело раненным человеком».        Уортингтон, кажется, не оценил этот самоотверженный поступок, а потому с вечера четвёртого июня не назвал его по имени, ни желал ни доброго утра, ни спокойной ночи. Змей как-то привык к тому, что Уоррен обделял его (впрочем и не только его) в подобных мелочах, порой грубил, но как-то не глубоко и не слишком жёстко. "Выходит, он уже действительно не злится на меня?" - осторожно спрашивал себя демонёнок, будто такие вопросы были чем-то грешным и зазорным. Он очень сильно боялся ошибиться ответом на эту мысль; но всё ж Курт Вагнер набрался смелости сказать самому себе сегодня хрупкое, наполненное надеждой «скорее всего, да».        Это был день, когда Змей выкроил время из обеда и наведался в подвал. Дверь в подземелья хорошо ему запомнилась – до и после взрыва это была небольшая дверь, разукрашенная мелками и подписью «Всякая всячина». Кроме того, в день приезда именно здесь ему подобрали большую часть одежды. В этом месте можно было задаром приобрести нужную и ненужную канцелярию.        Подвал включал в себя пару комнат, заставленных ящиками. Обычно возле них были столы, усеянные утварью от примусов до обувных стелек. За «прилавком» сидели старшеклассники не первой свежести, и однажды Курт спросил у Джубили, почему они такие грустные, на что получил исчерпывающее: "Платят мало.".        Среди вентиляторов и ночников он сразу разглядел радио. Аккуратная, блестящая коробочка с красивым названием и ценником. Оправдать худые карманы помощью нуждающемуся не получилось. Хмурый парень с симпатичными волосами покачал головой и указал на кассу — большую стеклянную банку с наклейкой «на благотворительность». Тогда-то Ночной Змей задумался о подработке.        Его думы закономерно исчезли в сливе, потому что он выяснил, как можно зарабатывать в поместье, сбегая с вонючих обедов на неделе пораньше. Подработка на кухне начиналась очень рано, уборщика – слишком поздно, а помощь в библиотеке цепляла и немного от уроков, и немного от тренировок Людей-Икс.        Со следующего класса он мог рассчитывать на стипендию, а прямо сейчас без потери сна оставался только заработок дежурным. Всë бы хорошо, вот только поощрения полагались тем, у кого средний балл был не ниже 4,2.        Вагнер немного волновался, ведь последние высокие отметки его колебались от тройки с минусом до тройки с ничем. Но в учительской его успокоили: мисс Беггинс огорченно сообщила, что его академические успехи не считаются. Недоумение сменилось досадой.        Курта по большей части расстроила растаявшая возможность.        Всë это время он думал, что Уоррена страшно расстраивало ожидание музыки и развлечений. Вопреки снедавшей тревоге, мальчик решил рисковать его расположением и начал мучить в том числе и себя разговорами.        — Твоë лицо стало лучше выглядеть, — бес подбирал слова и старался улыбаться. Не то, чтобы это была неправда, он просто не хотел показывать волнение чем-то кроме хвоста.        — Моë лицо вообще всегда хорошо выглядит. Не то, что у некоторых.        Вагнер не понял, к чему был тот быстрый взгляд в сторону белого столика, и, конечно, принял это на свой счет. "Тянул меня черт за язык... " - подумалось ему стыдливо.        — К слову о лице, как там твой имидж? Тренер зуб на тебя небось точит, проказник.        — О, это... — Курт до сих пор помнил, как Рейвен посмотрела на него. Еë вымученная, давимая снисходительность... едва ли его тронула. Не прошла мимо лишь милость, в которую он пал неожиданно, — Кажется, никто не заметил. А я не р-рисковал больше.        Курт растирал пахучее масло от плеча до запястья. Бледные пальцы лениво шевелились. Мальчик участвовал в разминке не раз и не два (по правде говоря, это был четвертый раз) не переставал удивляться, как алебастровая кожа могла быть настолько теплой.        — Тебя недавно в новостях показывали.        — Блять... Насколько недавно?        — Где-то полтор-р-ы недели.        Змей ещë не слышал неболевого воя от него.        — Я в заднице!        "Он так... сожалеет?" - оторопел мальчик, ища дар речи. Отвечать пришлось, долго не подумав:        — Нет?        — Если увидишь странного типа у ограждения, не разговаривай. Вообще не подходи, — злобно предостерег его Уоррен, вороча взгляд в окно. Ангела явно что-то тяготило.        — Я и не собир-р-рался.        У Змея на глазах родилась новая паранойя – ему опять причудилось, что он сказал что-то не то, из-за чего вдруг тишина стала неудобной.        — Если этот тип будет особо докучать, мне попр-р-росить Пр-рофессор-ра побеседовать с ним?        — Если он отвалит за мою голову больше, чем родители, то я буду только рад.        — Ох... У него свои методы пер-реубеждения, — Курт так глубоко помрачнел, произнося это, что и не заметил, как стал предметом его внимания.        Змей через силу подумал об этом человеке и снова обнаружил, что чего-то в отношении к Ксавьеру не хватает. Он хотел сделать ещë одну записку. «Ещë одну»? – Сколько он уже их сделал? Уже точно больше одной, ведь пристольный ящик был заправлен явно не тетрадными вырывками. Но это предстояло проверить на досуге. На лице заиграли жевалки.        — С тобой случалось забывать что-то, о чем думаешь целыми днями?        — Нет. Хотя... Я хорошо забываю вещи.        В другой день разговор снова пытался завязаться. Зачинателем был Уоррен. Никто не красил темноту лишним присутствием, и это несказанно радовало. Кажется, это становилось привычкой.        — Знаешь, из-за Бетти мне случалось упускать что-то из виду.        Дротик промелькнул мимо груди. Хорошо, что он стоял спиной к Уоррену, моя в раковине утку. Плохо, что мыть больше было нечего. Змей постоянно держал перед глазами его карточку. Ему доходчиво объяснили, что травмированному человеку не следует знать что-то потрясительное. Язык заплетался, хоть рот открыт и не был. Что сказать? Может, ничего – вдруг это тот раз, когда нужно не отвечать и просто слушать?        — Я-ясно, — Курт сразу же пожалел о содеянном.        — Вы пересекаетесь на уроках? Ты видишь еë?        — Я видел еë недавно.        Фактически, это не являлось неправдой. Если, конечно, опустить, что за «недавно» исцелилась чья-то рука, выросло небольшое деревце во дворе и произошло много чего другого.        — Скажи ей... Я... Хотя, знаешь, забей; лучше ничего не говори.        Ноги одревенели. Пронесло? Он задержался вдали, чтобы, протирая салфетками утку, подумать. Это ведь хорошо – не давать ложных обещаний? Уоррен ведь в этом не сильно нуждается?        На белой койке, точно камне помазания, лежал плечистый скелетик с блеклым, худым гнездом на голове. Бледно-зелëный взгляд, обращенный вникуда. Свет прятался в плоских, продолговатых шипах, словно вопрос «где». Где что? Он думает, где она? Он думает о надежде? Может, о судьбе?        Вагнер спрашивал придуманного Уортингтона о настоящем. Зачем думать о судьбе? Ведь проводов стало вдвое меньше. Даже Курт это заметил.        — Хор-рошо, — мягко улыбнулся демон, — Постар-р-аюсь запомнить.        — Завались, придурок.        Он такой глупый. Потому так искренне ухмылялся.        Он даже не представлял, как эти слова были нужны.        — У меня такое чувство, будто тебе нравятся оскорбления, — сказал он следующим утром, — Мама точно не обращалась с тобой плохо?        — У меня было замечательное детство, — буркнул Курт, одевая кольца экспандера.        — Ну да, и ты не стоял зимой темным утром в очереди за тарелкой овсянки с черствой коркой?        Он помнил, как из окна видел Маргали в очереди. Ей давали ровно три порции в любом сезоне. Рот сморщился. И вообще-то у них были целые ломтики!        — Кр-р-рошки тоже нужно есть. Не всем ведь пер-репадают кр-реветки.        «Ох!» - сорвалось с языка, когда над поясом что-то хлестнуло.        — Я терпеть не могу вонючих гадов.        — Ich verstehe. Никаких гадов, — он рассчитывал сказать тише, — Только овсянка.        — Это вообще по-христиански – разговаривать так с несчастным калекой?        — Мне казалось, несчастным тебя делают гады, а не р-разговор-р-ры, — бес без колебаний клацнул зубами по языку. Прозвучало слишком не вежливо.        И вот так, в череде молчанок, тянувших за собой ленивые сардонические фразочки, пробежало время. Курт заметил это перед сном в пятницу, когда разбирал мусор, не пойми откуда взявшийся, на столе. Среди башен толстых книг и погрызанных ручек валялись скомканные переписки с друзьями. Их разговоры даже близко не были похожи на то, что происходило между ним и Уорреном.        Питер писал так мелко, что в глазах рябило. Прежде, чем Курт успевал дочитать обратную сторону письмена, он получал ещë одно. Это были рассказы о его школе, о нелюбимых учителях и негласном всеобщем уважении, выказываемом мальчишке, безошибочно «предугадывающему» каждый тест. Это были мемуары о первой любви, которая закончилась через неделю (потому что за завтраком она села к мальчику с классными наклейками) о второй любви, длившейся год (потому что она переехала), и о сознательном решении не идти в колледж. Байки больше напоминали фантастику, чем настоящую жизнь. Они влекли Курта больше, чем энциклопедии и монографии, советованные некоторыми обеспокоенными учителями на досуге. Для того, чтобы открыть «это точно поможет тебе на экзамене» нужно совершить усилие над собой, а для «я помню одну офигенную историю» всего лишь надо было сунуть лапу в рюкзак. Отягчала эту слабость только одна вещь – на переменах скороход ожидаемо пытался узнать о его жизни. Курт заведомо не собирался рассказывать о том, что было в Дюссельдорфе, но как только рот открылся... Из горла не выходило ничего вразумительного.        И в объятиях ночи, проигрывая потолку в гляделки, Змей понимал, что помнит себя совсем немного. Только самое важное – будто в кратком содержании. Будто приятные мелочи кто-то лениво не дописал ему или, может быть, стер. Почему так? Почему то, что связано с мамой и семьëй вдруг так размылось? Ему не нужны были воспоминания о перевозках, ему нужен был свет, теплый и пахнущий. Пахнущий одновременно духами, пылью и соломой.        Он настрого запретил себе даже думать в таких случаях о Профессоре Икс, ведь это бы бесповоротно развязало ему руки.        Курт открыл первый ящик. Договориться с Чарльзом. Поговорить с Чарльзом. Потребовать. Поискать. Подкараулить его. Поймать его. Хорошо, что этого не видно – с недавних пор его часто посещали нежданные воспоминания при виде некоторых вещей. Напоминалки стали фундаментом для сообщений Джубили. Она писала почти так же красиво, как Джермейн. Хочешь в литературный клуб? Придешь на наш концерт? Пригласил на танцы кого-то? И о чем бы он не спросил еë, Джу отвечала.        Он улыбался, пока держал еë стикеры. Это было его самое длительное и безобидное общение девушкой.        Почему бы ему не сходить не взять какую-нибудь книгу? Что-нибудь про путешествия, про море. Он мог бы обсудить еë с ней. Поболтать.        Почему раньше это не пришло ему в голову? Морочиться перепиской, когда можно просто заговорить с Джубили, с Питером. Да с кем угодно. Это ведь не так сложно, как кажется – особенно если об этом не забывать.        И причина нашлась сама собой, когда взгляд упал на нижнии слои «архива».        "Чарльз. Снотворное."        Ах, да. Опять в лазарет.        Завтра в лазарет, послезавтра и потом. Сколько ещë он будет метаться от Его расписание не оставляло надежд на что-то легкое и приятное. В душе привычно ничто не дрогнуло. Какие Чарльз, Джубили и Питер? Есть же Хэнк, Хейзер и Уоррен.        Да. И Уоррен.        Курт сел на пол. Огляделся, будто ища в углах плинтуса сожаления на этот счëт. За кем бы он ходил, будь Ангел цел и невредим? Неужели за открытым и беззлобным Питером? Демон смиренно лег на бок, скрючившись эмбрионом. То, что он делал, нельзя было назвать плохим поступком. И то, что делал Ангел, тоже. Это ведь естественные реакции. Импульсы. Вспышки злости. Неприятно оказаться рядом, но не обидно. Он был нужен ему. Он был ему нужен.        Вагнер поглядел на руки. Зажигалка, которую подарил Стефан, была чуть меньше пальца. В последний раз она лежала во внутреннем левом кармане. Следов от неë было меньше, а теперь и вовсе не осталось.        Ему не нравилась грязь. Но Курт считал, что разводить еë правильно. Напоминал себе, что заслуживает этого. Иногда в нем просыпалась, как он думал, трусость — она говорила, что грязь греху ровня. Еë следовало топтать и прятать. Грязь помогала очиститься.        Уоррен помогал очиститься. Резал его без ножа своим языком. Он как будто обижал не отродье, а настоящего человека. Это было так приятно, что даже кощунственно. Если бы Ангел не говорил с ним, то одному Богу известно, что бы с ним сталось... Змей не знал всех пройденных перипетий, но знал наверняка, кто был ближе к Аду.        Он прочитал молитву за всех близких и далëких, прежде чем уснуть. Впервые за долгое время беседа с Ним началась не с благополучия, благоволения и упокоения кого-то. Превозмогая неохоту, Курт Вагнер помолился за себя.        И так, суббота, дубль два. Что они делали?        Питер Максимофф нёсся хромоногой пулей к их столику с горящими офигенной новостью глазами, а Джин Грей встречала их тёплой, телепатически понимающей улыбкой. Не сказать, что только Джин заметила приближение будто оживлённых товарищей — Джубили оживилась, а Скотт и Ороро сбавили громкость своей очередной дискуссии.        Питер, тяжело выдыхая сквозь широко раскрытый рот, готовился рассказать новости, пока Курт с немецкой аккуратностью положил их обед на стол и сел рядом.        — Ну? — взволнованно спросила Ли, получив в качестве грозного предупреждения вытянутый высоко вверх указательный палец спидстера. Вагнер онемел, потому что, как только он оголил клыки, чтобы ответить, Питер адресовал ему то же самое предупреждение.        — Как..? — хотела поинтересоваться Шторм, но патлатый скороход прижал левую ладонь к вздымающийся груди, шикая на неё. Змей думал о том, что Ороро, осведомлённая так же хорошо, как и он, о том, что у Уоррена Уортингтона III не так давно был День Икс, желала спросить о нём. Наверное, он подумал именно так, а не иначе, оттого лишь, что сам не замечал, как свободные от обыкновенной рутины мысли притягивает Уоррен.        Наверное, вслед за Монро должна была бы поспрашивать и Грей, но в силу некоторых своих особенностей, девушке это было ни к чему, и потому она молчала. Скотт Саммерс тоже соблюдал тишину, но вовсе не потому что прочёл мысли Курта, как только тот вошёл в столовую; он увлечённо жевал сэндвич с ветчиной, не заботясь о том, что, где, когда и у кого было.        Вдруг Питер упёрся широкими ладонями в стол и, запрокинув голову, отчётливо патетично наконец-то сказал:        — Через неделю мне снимут гипс.        — Вау!        — Так сказал Хэнк? — уточнил Циклоп, оторвавший взгляд от лакомого куска мяса в лепёшке.        — Вообще, Хейзер, но да какая разница? — пожал плечами спидстер, — Я буду мучить всех одинаково.        — Ты виделся с медсестрой, значит был в лазарете. То есть ты видел Уоррена? — всё же спросила Монро, развеяв все догадки Курта. Она беспокоилась и хотела спросить о нём.        — Почти не видел. Он уснул, когда я пришёл.        — Наверное, устал полировать свои пёрышки, — усмехнувшись, сказал Скотт, совсем скоро обнаружив на себе немые, осуждающие взгляды приятелей. Все прекрасно помнили эпизод с эпичным метанием острых железок в Людей-Икс, все прекрасно помнили, в каком безобразном состоянии был Всадник, когда его видели в последний раз. Он сконфузился и притворился, что поперхнулся.        — ... Тебя я буду мучить в первую очередь, — складывая руки на груди, объявил Питер так буднично и просто, будто бы в тишине всеобщего молчания сказал о том, какие чипсы предпочитает.        — Он знает, что не в каждого нужно метать пер-р-рышки, — с неистовым акцентом заметил змей.        — Наверное, он просто соскучился по Скотту, — вальяжно заметила Монро.        — Просто такого парня, как я, сложно выкинуть из головы, — парировал Саммерс.        — Да, чел... После случая в раздевалке я до сих пор вижу тебя в кошмарах, — сказал Питер, удобно устраиваясь на своём месте.        За оставшееся обеденное время друзья успели обсудить немало изменений, касающихся как и школьной, так и героической жизни. В ответ на спад успеваемости по некоторым особенно тяжким дисциплинам Курт и Питер услышали предложение подтянуть физику под непрестанным надзором Ороро. Джин сообщила товарищам о том, что Профессор Икс знает, где находится Псайлок и пристально следит за ней. Кроме идеи выступить на выпускном концерте, Скотт озвучил крайне неприятную и неуместную шутку про старого инвалида-телепата, подглядывающего за молодой и горячей брюнеткой, за которую был без оваций публики награждён оплеухой от своей девушки. Ли сказала друзьям, что на физику после шестого урока поставят другого преподавателя. Они поговорили ещё немного о всяких глупостях, о которых обычно говорят дети их возраста, и чем заразительнее смеялась Джубилейшн Ли над шутками Питера Максимоффа, чем заметнее Скотт Саммерс и Джин Грей обменивались ласковыми взглядами, тем отчётливее оставшиеся два человека-икс понимали, какой жизни у них не было. Курт мельком сочувственно взглянул на Ороро, на чьём тёмном лице проскакивала натянутая улыбка всякий, как острота Ртути касалась её ушей. Она казалась ему невероятно сильной девушкой, но от чего-то ни то потерянной, ни то скучающей. Наверное, не смотря на хрупкий внешний облик, чуйка Змея подсказывала, что девушка, повелевающая громом и молниями, не может быть слабой. "Если бы её жизнь была счастливой, она бы не стала Всадником," - заметил Вагнер, опуская голову и утыкаясь взглядом в собственный поднос с несколькими кусочками курицы, окружёнными и хлебные и нехлебными крошками. Всю жизнь расти в грязных трущобах и нуждах было немногим лучше, чем сидеть в грязной клетке почти девять лет, а потом столько же скакать под шатром, уклоняясь от острых, как бритва, ударов старого жёсткого кнута. Он подумал том, как изменилась и его жизнь. У него появилась крыша над головой, сквозь которую не просочится ливень или град, еда, которой можно наесться, и чистая постель, которую не нужно делить с крысами. Почти никто не плевал ему в затылок, и что он преподнёс к алтарю взамен этой божьей благодати? Курт Вагнер превратился из цирковой зверюшки, из выдающегося воздушного гимнаста, из грязного голодранца в Человека-Икс. Ровно две последние недели он был членом команды, что было тождественно ровно четырнадцати изнурительным, героическим тренировкам, которые должны были подготовить мальчика и его сотоварищей к тому, чтобы снова пройти через Апокалипсис. Прежде чем Ночной Змей встал проводить Питера в аудиторию мисс Беггинс, он подумал ещё кое о чём таком, что заставило Джин Грей устремить свои остекленевшие ярко-зелёные глаза в никуда, не обратив и йоту внимания на то, как Саммерс положил руку на её ладонь. А хорошо ли это — быть Человеком-Икс?

***

[ЗА ТРИ ЧАСА ДО ТРЕНИРОВКИ ЛЮДЕЙ-ИКС]        Когда Вагнер, неуверенно толкнувший дверь спиной, оттого лишь что в лапах у него был ужин для единственного пациента в лазарете, увидел Хейзер, суетящуюся у появившегося словно ниоткуда широкого стола, изобилующего душными мазями, гипсами, марлями и прочими атрибутами медицинской помощи, удивился только тогда, когда обнаружил, что кроме неё, его самого и Уоррена, вмиг обратившего на него внимание, никого нет. "Ох... Сегодня же суббота," - подумал Курт, вспоминая разговор, состоявшийся с Хэнком в воскресенье, в коем второй неясно дал понять, что по вторникам, средам и субботам он исполняет учительские обязанности.        — Наконец-то! — странным тоном громко произнёс Уортингтон, заметив бесёнка. Это был сарказм? Он зол? Почему он злится? Вагнер напряжённо застыл на месте, поймав на себе ещё и взгляд миссис Хантингтон.        — Ох, вот и ты, прелесть! Как славно, что ты пришёл! — сказала Хейзер, сверкая глазами. Курт не заметил, как на его щеках проскользнула тень тёмно-фиолетового румянца, — Я думала, придётся вправлять руку самой.        — Я бы пр-ришёл р-р-раньше, если бы не ур-роки.        — Чудесно. Уоррен уговорил не начинать без тебя.        Когда Уортингтон отвлёкся на невидимую птицу в окне, она маленькими шажками подбежала к Змею и за руку, словно беспризорного малыша, повела его к раненному.        — Кость надо вправить резко. Сильно не переживай, я в этом спец, — шепнула она, прежде чем её невысокие каблучки упорхнули к широкому столику с медицинскими инструментами.        И Курт снова остался на иллюзорной едине с Уорреном, когда говорить о чём-то было так же сложно, как и не думать о том, что кто-то ходит неподалеку и всё слышит. Вагнер был занят тем, что пытался не дать своему хвосту выдать собственное напряжение а рукам нервно не уронить угощение, потому он не заметил, как Уортингтон ни то голодно, ни то так же нервно поджимал губы. Неосторожным, но звонким стуком поднос погрузился на тумбочку чем, кажется, напугал Ангела. Тот с ужасом посмотрел на скромные дары, будто заместо миски с горячим супом и нескольких яблочных долек демон преподнес ему свиные рыла и куриные лапки под рыбьим жиром.        — Спасибо, — сказал он, неуклюже и безуспешно пытаясь приподняться. Лапы Курта поддержали его так, словно ангел был фарфоровой куклой.        — Пр-ринести воды?        — Не надо.        — Может, больше еды? — парень явно не знал, куда деть руки.        — В следующий раз, — ответил Уоррен, протягивая страшно посиневшую, дрожащую левую руку к еде. Честно говоря, она тряслась. Змей скрылся за ширмой в поисках табуретки, чтобы несколько мгновений спустя оказаться с Уортингтоном почти на одном уровне глаз. Мальчик наполнил столовую ложку ещё тёплым супом и покорно начал кормить пациента. Уоррен ел торопливо и жадно, словно месяц истязался голодом. Хоть Вагнер и знал, что завтрак ему давали точно, он дерзил иногда поднимать жалеющий взгляд на калеку. Ангел не скрывал, что ему неприятно сочувствие, фыркая и хмурясь всяк раз, когда ловил на себе печальные глаза.        — Идиотская привычка меня бесит, — вдруг сказал он после супа, как раз тогда, когда демон начал вытирать ему рот салфеткой.        Его лапа дрогнула. ''Никакого страха! Он не опасен!'' - одёрнул себя Змей, сводя брови к переносице. Он сердито, но аккуратно продолжил, чем заставил Уоррена резко мотнуть головой.        — Прекрати так делать.        — Wie?        — Приходить и просто... стоять у дверей, — тут же ответил Уоррен, мигом понявший неанглийский слог, — Ты выглядишь глупо, когда таращишься на меня у входа. Замираешь, как слабоумный с выпученными глазами... Реально подбешивает. Ганди, если уж решаешь помогать, то просто приходишь и...        Курт был уверен в том, что если бы Уортингтон не прервал свою не лишённую жара, он бы непременно высказал всё, что было у него на уме. К сожалению, определённо точно к сожалению, миссис Хантингтон сочла этот момент наилучшим, чтобы мышкой подобраться к раненному справа и, вцепившись в ключицу, дёрнуть его за руку, так резко, чтобы тишину лазарета наполнил острый звучный треск плечевой кости. Сопровождаемый воплем почти согнувшегося от боли пополам Уоррена, шум разразился двумя смазанными (очевидно тяжело давшимися молодой девушке) хрустами в области предплечья. Ангел хрипло взвыл, его стенания подхватило и усилило эхо. Вагнер представить себе не мог, насколько больно ему было в ту секунду. Дело было не в том, что он уже не помнил, каково грубое вворачивание кости на место. На локоте, котором он чудом успел поднять прежде, чем скула страстно соприкоснулась с холодным и беспощадным железом, разрастался тёмно-красный, причудливый рисунок, ярко контрастирующий на белой, как крахмал, рубашке. Отчаянный крик Архангела и беспощадный лязг металлических крыльев заглушил треск ткани и скулёж Курта, разорвавшейся в то же мгновение. Змей увидел сквозь порезанный рукав, что его рана обливается кровью, когда Хейзер, казалось бы, хрупкая молодая леди, насильно распрямила тяжело дышавшего Уоррена. Крылья заскрипели; кривой изгиб, который полоснул лапу, теперь был на расстоянии вытянутой руки от Вагнера. Он почему-то постарался выть как можно тише, закрывая порез ладонью, которая тут же стала мокрой и липкой. Это случилось настолько быстро, что Курт сначала даже и не понял, что произошло; он просто застыл, удивлённо переглядываясь с бледными Ангелом и миссис Хантингтон.        — Божечки! — воскликнула медсестра, — Я... Я сейчас..!        Она мигом от них упорхнула. Змей, сам не зная от чего, испугался, увидев в бледно-зелёном взгляде жидкий пламень. "Что я сделал?" - нервно думал мальчик, сжимаясь на месте. Его глаза метали искры, примкнув к обагровевшей руке, не фигурально — он моргал чаще, чем делал вдохи. Ему больно или он опять злиться? А может, всё вместе? От этого не становилось яснее:ударил ли он специально.

***

       Смоченная в раковине вновь белая рубашка просыхала на спинке стула под окном, которое находилось за пределами уголка Уоррена, обставленного блевотно-мятными ширмами; её ласково обволакивал тёплый золотистый свет садящегося солнца, в лучах которого танцевали редкие пылинки. Змей ходил бы по пояс голым, если бы очаровательная медсестра не достала бы ему ничейный белый халат из подсобки. Перебинтованная рука немного гудела, ощущалась, как самая тяжёлая вещь на планете, но даже ради того, чтобы осторожно сжать её другой, отвлекая себя от боли, Курт не стал прерывать свою безмятежную работу, которая заключалась в том, что он просто держал размякшую правую руку Уоррена, прижимая её к небольшой тросточке, пока Хейзер аккуратно обматывала её гипсом. Все трое молчали, лишь только девушка старалась разгонять напряжение натянутой улыбкой. Черничные шерстинки на загривке были немного вздыблены — Ночной Змей предчувствовал, что Ангел хочет ему что-то сказать. "Он хочет извинится..? Или нет? Должен ли он извиняться..? Он не виноват в том, что ему было больно... Значит... Значит виноват я? Но я же ничего не сделал. Если бы я отскочил, он бы задохнулся серой... Хейзер могла бы открыть окно, но тогда... Он бы заболел... " - урывками мелькало у него в голове. Менее чем за четверть часа мальчишка пришёл к робкому умозаключению — он простит и забудет Уоррену эту случайность, если тот захочет об этом поговорить (Курт решительно простит его в любом случае), и ни за что не станет об этом заикаться, если тот не придаст этому значения. В конце концов, ничего ужасающего, в сравнении с тем, какую боль он причинил ангелу на арене и потом, не случилось. Ещё через пару минут Вагнер начал чихвостить себя за эти нелепые, глупые мысли: никто не был виноват в том, что произошло. Это была одна из бесчисленного множества неприятных случайностей, которые происходят с человеком за жизнь в неподходящую для того минуту. Курт не знал, что Уоррен полоснёт ему локоть именно в тот момент; Уоррен не знал, что Хейзер вправит ему руку именно в тот момент; Хейзер не знала, что одной руке придётся пострадать взамен другой именно в тот момент.        Может, их мысли в тот миг и полярно различались, но взгляды были одинаковыми. Они безмолвно выражали сожаление.        За это время медсестра не то, что успела обрядить руку Уортингтона в дюжину белых слоёв, но даже завязала ему бантик. Миссис Хантингтон была обеспокоена случившимся, но настойчиво делала вид, что всё нормально. Поглощённые собственными мыслями, ребята не обратили внимания на то, как она отошла в сторонку. Уоррен старался не пялиться на учинённое увечье, но Курт-то знал всё наверняка.        — Не просохла, — вздохнула Хейзер, взяв в руки рубашку.        Змей промолчал. Порванная рубашка, даже будучи мокрой, — не главная его проблема. Если он пойдёт на тренировку все, включая Рейвен, заметят странные неполадки и будут спрашивать. Если он не пойдёт на тренировку, всё обернётся в разы хуже и в разы подозрительнее. Курт не хотел обманывать близких, но пытался и не смог придумать хорошее оправдание располосованному локтю. ''Я буду работать правой, да! Никто ни о чём не догадается! Если спросят, я скажу, что я — амбидекстр!'' - спонтанно решил он.        — Может, пока что обделаем Уоррену левую руку?        — Если только Уор-р-рен непр-р-ротив, — сказал Курт, медленно распрямляясь.        Он осторожно посмотрел на бывшего Всадника и очень огорчился, когда увидел на его красивом, выточенном, словно из греческого мрамора, лице любезную улыбку, оттого лишь загадочную, что глаза у того вовсе не улыбались.        — Уоррен против, прелесть, — сказал он лже-мягким тоном. Кончик хвоста дёрнулся. Наверное, он всё-таки злится.        — Я могу посидеть в стор-р-ронке...        — При чём тут ты, тупица? — раздражённо поинтересовался ангел, глядя на чёрта исподлобья.        — Если дело не в Курте, тогда в чём проблема, Уоррен? — спросила миссис Хантингтон, приближаясь.        — Ты бы знала, в чём проблема, если бы дурачок остался без клешни, — обманчиво просто отмахнулся ангел, переводя взгляд с демона на девушку. Хейзер недолго молчала, соображая в чём же дело. Курт всё же не постеснялся отойти так далеко, как позволяла ему ширма, упирающаяся ему в спину после трёх небольших шагов. В назревающий конфликт он не имел ни малейшего желания влезать, но оттого не переставал хотеть его мирного завершения.        — Я должна была вправить кость на её законное место...        — А я должен был подправить синему мордашку.        — ...Суть в том, чтобы это было быстро и неожиданно...        — Это было очень быстро и очень неожиданно, да, Курт? — Уоррен даже не посмотрел в его сторону. Он был убеждён в том, что спокойствие доведёт несчастную девушку до слёз.        — Если всё дело в этом, я попрошу Курта уйти!        — Не вздумай, — а демон уже зашевелился.        — ...Было бы больнее, если бы ты знал, что я это сделаю, — твердила она, рдея от недовольства.        — О, спасибо, Хейзер! Так я совсем ничего не почувствовал! — вспыхнул он, тоже краснея, — Хорошо поработала, подруга! Просто блеск!        — Извини, у меня такая работа! Я обязана помогать больным и раненным! — с вымученной желчью сказала Хейзер.        — Ты здорово помогла, — холодно сказал Уоррен, кивая на беса, — Браво!        — Я не думала, что ты его ранишь!        — Ну конечно, я во всём виноват. Я один виноват в том, что поцарапал Курта, не представляю, что делать дальше! Очень жаль, что из-за меня твоя блестящая задумка провалилась!        — Ты невыносим!        — Я стараюсь.        — Прекрасно!        — Круто.        — Превосходно!        — Именно.        — Великолепно! — воскликнула она, уже не тая обиды.        Девушка возмущённо топала каблучками, рассекая пространство лазарета, пока на неё смотрели победоносно Уоррен и сочувственно Курт. Медсестра хлопнула дверью подсобного помещения, скрываясь в нём, как мышка в норке, но та, неловко скрипя, рассеяно раскрылась снова.        Ночной Змей стыдил себя за то, что не вмешался в спор; это сделать было нужно, не задумываясь о том, как сильно после этого могут испортиться отношения с Архангелом. Самобичеванию Курта не суждено было увидеть свет: миссис Хантингтон решительно направилась к нему, неся в руках какие-то банки и склянки. Она вручила их ему как-то холодно, будто бы отбрасывала мусор, и, посмотрев очень разочарованно, сказала: ''Остальное ты найдёшь на столе''. Стоило только пареньку взглянуть на сильную синюшную руку с выступающими венками, дабы оценить область предстоящей работы, как Хейзер ушла. Змей проводил её взглядом, прижимая медикаменты к груди, как какого-нибудь бездомного котёнка. Цоканье каблучков стихло в коридоре, и мальчики поняли, что она вернётся не скоро.        Попрыгун видел, как в его глазах злорадие сменяется гордостью за собственный поступок, на долю секунды в зелёной радужке глаз мелькает сомнение, — высокомерное бахвальство глянуло в лицо решительному порицанию и умолкло, — вдруг, не найдя себе отклика, взгляд поблек и помрачнел. Он отвернулся. Змей постепенно привыкал к тому, что конфликтность Уоррена непредсказуема, придерживаясь мнения о том, что нехорошо сегодня игнорировать, завтра ругать, а потом шутить. "Ей следовало остаться," - подумал Курт, аккуратно расставляя «подарки» на красный поднос, на котором банки с мазями и склянки с растворами приветствовали пустая миска супа и не менее пустая тарелочка для яблок. Когда Змей собрал грязную посуду и понёс её к раковине, он спокойно заметил:        — Du warst sehr unhöflich zu ihr.        — Я бы не дёргался, если бы просто, блять, она предупредила, — твёрдо заявил Уортингтон.        Обернувшись, Курт обнаружил, что Уоррен ждет. Насупившись, как ребёнок. Не найдя панического страха перед стальными крыльями убедительным и найдя жестокую храбрость оставить ангела одного преступной, он всё таки подошёл к нему, свернув по прямой дорожке только однажды, — чтобы взять недостающие вещи.