das Wiederherstellung

[СЛЕДУЮЩИМ УТРОМ]        Сон Уоррена был прерван отнюдь не раздражающей трелью будильника, вовсе не мелодичным пением ранних пташек на ветке за окном, даже не смелым потряхиванием широкой лапы Хэнка по плечу. Ангела разбудила кульминация тёмного, гнетущего, очень неприятного, скрипучего сна. Если бы кто-то сейчас взволнованно спросил у него, что ему снилось, Уортингтон, лежащий на койке в холодном поту, не смог бы ответить, не столько в силу своего страха и отторжения послевкусия кошмара, а сколько оттого, что он совершенно не помнил, какие ужасающие картины преподнесло ему воображение. Ужасы снились ему так редко, что Уоррен просто привык к тому, что, как только закрываются глаза, наступает пустая, бессмысленная темнота, которая одним коротким мгновением длится несколько часов. В те редкие ночи, когда сознание подбрасывало Уоррену замысловатые, зачастую непонятные сновидения, ему удавалось запомнить несколько маленьких деталей, но этот раз почему-то отличался абсолютной смутностью и непонимаемой шумностью увиденного. Не размыкая век, мальчишка конвульсивно дёрнулся и окончательно отрёкся от ночного видения. Не слишком глубокий и даже не короткий вдох заставил его чувствовать себя, будто под одеялом. Он нахмурился и через слегка приоткрытый рот хрипло выругался.        — Блять, — почти прошипел юноша.        — Доброе утро, — отозвался Маккой, чья голова высунулась будто из неоткуда. Лишь только после того, глаза быстро привыкли к слабому освещению, юноша смог разглядеть его очертания близ какого-то большого механизма, накрытого плотной тканью, на который он глуповато пялился ещё с пару минут.        — Который час? — спросил Уоррен, неосознанно порываясь протереть глаза практически деревянными руками, даже маленькое шевеление которыми дарило ему мало с чем сравнимый спектр болевых ощущений. На его лице скользнуло мученической выражение, сопровождаемое стоном.        — Половина десятого, — пробормотал себе под нос Зверь, взглянув на настенные часы. Ангел, тяготимый сонной невнимательностью, не услышал ответа, оттого переспросил снова:        — Чё?        — Врачи будут с минуты на минуту, — громче сказал Зверь, убеждённый в том, что далее вопросов и уточнений не последует. "Здорово, - подумал Уортингтон осуждающе поджимая губы, - Всё сразу встало на свои места".        — А точнее?        — Обещали прийти без пятнадцати десять... — сказал Маккой таким тоном, каким обычно говорят люди неожиданно для себя открывших сложноразрешимую задачку или упущенную мелочь. Действительно, мужчина выглядел озадаченно и звучал так, словно он вспомнил то, что некогда забыл; и не так, будто Хэнк вспомнил, что именно он забыл, а так будто он вспомнил, что забыл что-то. Уоррену Уортингтону III на то было глубоко и бесконечно насрать, и равнодушие по силе своей было соизмеримо только с тем, как низко и угрюмо бурчал его живот.        — Круто.        Ни на прикроватной тумбочке, ни на белом столике у стены напротив, — нигде не было того, что подходило под описание миски с кашей или какой-нибудь другой съедобной стряпни.        — Да... — задумчиво согласился Хэнк, поглощённый какими-то своими соображениями и мыслями. Он пошёл вглубь больничного крыла.        — Ты пошёл за едой? — отрывисто бросил ему в затылок Ангел, надеясь, что именно так оно и есть.        — Тебе нельзя есть перед операцией, — ответил откуда-то из недр подсобного помещения Маккой. Неприятное удивление, в которое был повергнут Уоррен, сказалось на его лице изо дня в день неизменной озадаченностью.        Нельзя есть перед операцией.        Нельзя? Есть? Перед операцией?        Если бы мальчик не был заложником усталости (удивительной и странной усталости, появившейся после здорового и околокрепкого сна свыше десяти часов), он бы непременно устроил скандал. Всё, чем мог довольствоваться возмущённый мальчишка, ограничивалось мыслями о том, что неплохо было засунуть это пресловутое "нельзя есть перед операцией" Хэнку Маккою в задницу. Уортингтон не считал себя обжорой, потому что любил хвастать крепкой спортивной фигурой, но и противником питания тоже себя не видел, потому-то его пустой желудок и задел запрет на еду до операции. Юноша проводил пробегающего из подсобки в другой конец лазарета Зверя уничтожительным взглядом, чья испепелительность могла бы посоревноваться с лучезарностью взгляда настоящего циклопа.        — Почему, — расставляя очень пронзительные и холодные паузы начал он, — нельзя есть до операции?        — В крови поднимется уровень сахара, — ответил Хэнк копошась в бумаге, как мышь в траве. Он поднял мохнатую синюю голову, чтобы обнаружить на себе непонимающие зелёные глаза, — Проводить операцию будет рискованно. Тебя может начать рвать. Кровью.        Брови мальчика подлетели вверх, словно окрылённые. Уоррен поморгал и отвернулся к себе. Он серьёзно не понимал, почему именно он должен был объяснить Хэнку, инженеру, биоинжинеру, механику, жнецу и на дуде игрецу, что сахар в крови имеет со смещёнными рёбрами столько же общего, сколько длинное с чёрным.        — А дышать мне перед операцией можно? — вдруг спросил парень, видя, что Хэнк более не собирается метаться от стенки к стенке.        Хэнк повернул к нему морду, на которой отражалось выражение лица человека, у которого маленький ребёнок только что спросил, почему рыбы в воде не тонут. Наверное, Маккой предчувствовал, что не блещущий обходительностью и примерными манерами юноша хочет поиздеваться над ними, поплеваться остротами. Он промолчал, не решив что-либо давить из себя в ответ.        — Вдруг проводить операцию будет рискованно. Я могу начать задыхаться... — помедлив немного, Уоррен, сдерживая злой смех за зубами, серьёзно продолжил, — ...воздухом.        — Уоррен...        — А думать мне можно? Проводить операцию будет рискованно? У меня может начаться деменция? — не сумев прятать ядовитую лыбу до победного конца, разошёлся Уоррен. Может быть Хэнк Маккой был с момента своего пробуждения задумчив и хмур настолько, что язвительный плевок накануне важного события заставил язык присохнуть к нёбу; может быть Хэнк Маккой счёл детскую забаву меньшей золой, нежели буйная истерика и и взрыв эмоций. Он помял свои синие губы, не дав определить причину своего молчания, и, постучав рёбрами сложенных бумаг по горизонтальной поверхности чего-то, развернулся и, к неожиданию Уоррена, пошёл на выход.        — Можно хотя бы зубы почистить? — хлопая глазами, бросил Зверю вслед мальчик, прежде чем дверь захлопнулась, и он остался один.        Уортингтон совершенно не представлял, чем можно занять себя, не прибегая к занудным и окутанным страшной неизвестностью рассуждениям о том, что будет дальше, в преддверии операции. Вдруг он понял, что шутка про слабоумие была не слишком-то остроумной: ему поставят анестезию, и думать он не сможет от слова совсем. Его взолновало то, что теперь за любым его чихом наблюдает самый сильный телепат в мире, его волновало то, что пожелай он выйти из под крыла Ксавьеровской опеки, родители сиюминутно утащат его в свой дом, где есть золотые горы и нет места уродам.        Иногда (когда Уоррену было очень-очень тошно или очень-очень скучно) он начинал думать о том, было ли в родительском доме настолько всё плохо, и почти каждый раз убеждался в том, что будь его «роскошное» положение хоть немного терпимым, то он бы не сорвался лететь за какой-то гнидой в Европу (за исключением редких, удивительно дерьмовых и безвыходных ситуаций, когда жизнь о родном гнезде не выглядела, как пытка).        Свыше гордости Уоррена было признать, что несмотря на напряжение, воцарившейся в семье, когда его крылья клеймом позора на всём роду расправились за спиной, и попыток родителей скрывать этот «дефект» или того хуже, исправлять его, жизнь в апартаментах Уортингтонов была сносной. Того более красивой, тёплой и сытой: ему нравились комнаты, которые приходилось обживать, нравились лета в загородном домике во Флориде, нравились домашние повара и их чудесные руки, которые словно из ничего могли сделать клубничный тарт.        Воспоминания нагоняли тоску, а юноше не хотел изводить себя лишними треволнениями. "Сколько я нахожусь здесь?" - задался вопросом вдруг Уоррен. Счёт времени был для него такой же бессмысленной загадкой, как и фамилии лечащих его хирургов, шаги которых, приближались к двери за стеной.        Дверь скрипнула, всё то же человеческое лицо Хэнка, всё те же бледные лица, всё то же щегольское инвалидное кресло. Уоррен поморгал в ответ на их деловое английское приветствие.        — Мы тут посовещались... — миролюбиво начал Профессор Икс, разодетый в дохуя дипломатичный синий костюм на белой рубашке о рыжем галстуке, — и мистер Грочестер предположил, что от наших встреч будет больше пользы, если мы договоримся о том, чтобы видеться чаще. Подробнее о курсе мы поговорим...        Уортингтон дальше не слушал, лишь только около внимательно смотрел, щурясь, и редко кивал головой. Не без разочарования он понял две вещи. Во-первых, «мы» — были ими; то есть всеми, кроме Уоррена. Второе наблюдение не выделялось какой-то значимостью или важность, Ангел подумал об этом нарочно, он знал, что Чарльз это услышит. "Всё ясно. С Дрочестером я дружить не буду," - сказал он про себя, ехидно отмечая скорость, с коей брови колясочника подпёрли морщинки на лбу. Он развернулся к своим приятелям.        — Господа, прошу, — сказал Чарльз и указал ладонью на единственного пациента в лазарете, заставив последнего ощутить себя шведским столом, на который надвигались голодные гости.        Последним, что запомнил Уоррен, прежде чем по его венам заструилась «львиная» доля успокоительного, и произошла клиническая отключка, был лязг металлических крыльев по кафелю, когда Хэнк перенёс его на операционный стол. [ОДНУ ДОЛГУЮ ХИРУРГИЧЕСКУЮ ОПЕРАЦИЮ СПУСТЯ]        Ангел чувствовал себя так, словно несколько часов у него была самая дикая попойка в жизни. Веки были тяжёлыми, как несколько железобетонных блоков; голова была набита ватой, и, наверное, самым неприятным было то, что Уоррен уже пришёл в сознание. Он зачем-то пытался восстановить облик сегодняшнего утра, увы, безуспешно. Не в его силах было вернуться в искомое бессознательное состояние, когда он не чувствовал ни тяжести на груди, ни постыдного страха в голове, ни тем более копошения острыми ножами где-то меж рёбер. Уоррен чувствовал непреодолимое желание рассмотреть лазарет, не столько для того, чтобы запомнить какого оттенка были стены или как далеко от него стоял белый столик, но столько для того, чтобы убедиться в своей способности видеть. Кряхтя, он приоткрыл слипшееся глаза.        В ласковой темноте Уортингтон не мог понять, двоится его картинка или троится. Очертания лазарета никак не изменились: слева капельница, справа тумбочка, по обе стороны одинаковые, как две капли воды ширмы, не стесняющие крыл, у стены напротив столик. Тьма больничного крыла была практически кромешной: последние солнечные лучики не стучались в окно, оттого что солнце скрылось где-то на Западе, лампа над головой не гудела, не мигала иногда, непосредственно, потому что она была выключена. Видимо, час был поздний. Видимо, час был настолько поздний, что ни Хэнк, ни Хейзер уже не ждали того, что мальчик проснётся сегодня. ''Куда все делись?'' - подозрительно подумал он, решительно сомневаясь в том, что Зверь мог оставить его без присмотра. Уоррен прислушался: звенящая тишина (которая, наверняка, звенела только у него в голове от дурманящего послевкусия наркоза) дала ему вполне чёткое понимание того, что он здесь единственный источник шума. Может быть, ему только показалось, что никто не мыл пол неподалёку, никто не шелестел бумагой, но юноша слышал то, что слышал? Но ничего. Он был один. Повторяя это про себя, мальчик ощутил необъяснимую грусть.        Его чувства нельзя было описать как элегические. Общество благородных и чужих людей Уоррен не называл приятным. Капризный характер не позволял этого. При том отсутствие этой горстки незнакомцев казалось ему отчётливо неприятным. Как будто про него все опять забыли или, может быть, нарочно заставили его дружить с темнотой.        Его не покидало ощущение сна, вопреки тому, что все чувства свидетельствовали — происходящее было реально. Память ему ненадолго изменила, он потянулся рукой к глазам, по инерции хотя их протереть.        — Агрх..! — вырвалось из сухого горла, когда левая ладонь замерла в воздухе в нескольких дюймах от лица и судорожно затряслась, растягивая тугую боль по всей руке, как вибрации по струне.        Уоррен вернулся в прежнюю позу, ровно отпыхиваясь. Уортингтон услышал какой-то шорох у двери и зря не предал ему значения. Больше чем почти не грязному и заметно лёгкому дыханию он удивился только тому, как сильно одолевала его жажда. Не более пары минут ангел думал о том, что в приятелях Профессора Икс есть какой-то толк, не то, что от некоторых механиков-биоинженеров, которые бросают несчастных подопечных дохнуть от обезвоживания. Умышленному покрыванию Хэнка Маккоя неприятными и нелитературными выражениями воспрепятствовала ещё одно странное видение: или Уоррен сошёл с ума, или что-то шевельнулось в темноте у стены.        Он, конечно, не верил в то, что в богатом и уютном особняке могут водится мелкие грызуны, но всматриваться в противоположную стену всё таки начал, не решаясь прощаться с предположением своего безумия. Маленькая мышь, которой разжиться негде в большом и населённом доме, не могла привлечь внимания ангела, а вот лёгкий июньский ветерок, которому негде было взяться в закрытом помещении, мог. ''У меня глюки...'' - немного расстроенно и нервно заметил парень, вглядываясь в черноту в поисках сам не зная чего. И это не отменяло того, что Уоррен смотрел на стену, постепенно различая неожиданные фигуры и контуры. Молчаливый невидимка вырисовывался у Уортингтона на глазах. Не потребовалось слишком много времени, чтобы рассмотреть полноценный силуэт гостя. Сначала он разглядел странно-широкие ступни, чуть согнутые в коленях ноги в штанинах. Непонятный изгибающийся толстый шнур рядом с бёдрами озадачил ангела, но потом, как только его прищуренные зелёные глаза прошлись по всей фигуре, по необычным рукам и свыше плеч, Уоррен смог осторожно приоткрыть рот в пока что немой догадке. Он смотрел ему прямо в глаза и был уверен в том, что тот так же пристально смотрит на него. Их зрительный диалог, преисполненный удивлением от того, что он существует, прожил совсем немного.        — Синий дурачок?        Собеседник вздрогнул.        — Ты видишь меня? — всё таки ответил Вагнер, робко приближаясь к Уортингтону с лицом ребёнка, не чаявшего услышать какую-то важную новость от взрослых. Кажется, он действительно был удивлён тому, что был обнаружен.        — Я не вижу стакана воды рядом с собой, — огрызнулся Уоррен, даже не успев подумать о сказанном. Его сомнения вмиг развеялись, и ни один вопрос не остался не отвеченным. Нет никаких мышей, никто не думал оставлять его одного. Он даже не сумасшедший! — А я жесть как хочу пить.        Челкастый поджал пальцы, закрыл по-глупому открытый рот и тут же отошёл куда-то в сторону. Он услышал, как зажурчала вода, и вскоре бес уже топтался перед ним с полной кружкой. Курт нерешительно переводил взгляд с воды на хмурого Уоррена, а потом догадался напоить того, придерживая за затылок. ''Хоть что-то он умеет,'' - подумал Ангел, нисколько не отдёргиваясь от трехпалой лапы под головой. Его не волновала близость долговязого синего демона, и все наблюдения, касавшиеся Курта в этот вечер, ограничились тем, что цирковой дурачок не проронил лишнего слова, почти не бесил его. Осушив всю кружку до последний капли, Уоррен попросил ещё, и Вагнер снова удалился за ширму, наполняя круглую стальную коробочку с ручкой едва ли не до краёв. Уортингтон взахлёб выпил вновь, и, насытившись обычной, в то же время самой сладкой в мире, водой откинул голову на подушку. «Верный слуга» был обречён стоять на месте, а позже отойти на шаг-два и прижаться спиной к стене, опустив голову.        Гробовая тишина окружила их, и Уоррену казалось, что следовало её разрушить. Оба помолчали минуту, другую, третью, четвёртую, прежде чем он набрался храбрости взглянуть неловкому напряжению в лицо и начать разговор первым.        — Ты давно тут стоишь? — косясь на собеседника, спросил он, к своему удивлению совершенно не хрипя.        Пустое качание головой огорчило мальчишку, он ожидал возможности как-то подхватить ноту их странной, ненавязчивой, толком и не начавшейся беседы. Вместе с тем, чтобы ломать голову над тем, как развязать зажатому немцу язык, Уоррен, плюнул самому себе в лицо, оборачиваясь опыт прошлых разговоров, когда он делал всё, чтобы не вступать в словесную перебранку. ''Что, бля, могло измениться...'' - подумал он, считая перемену настроений выше своего подбитого достоинства.        — Хэнк пр-росил пр-рисмотр-реть за тобой, пока он говор-р-рит с Пр-рофессор-р-ром... — вдруг ответил змей, своим спокойным и слегка рычащим голосом разбавив гнетущую тишину. Он повернул к Уоррену голову, — Как... Как всё пр-р-рошло?        — Нормально, наверное, — не долго думая, ответил Уортингтон, отводя пустой взгляд. Рядом не было эксперта, который бы уверил его в том, что операция была успешной, рядом был только Курт Вагнер смиренно ждущий ни то прихода Зверя, ни то нового вопроса.        — Хэнк сказал, мы начнём с пр-р-равой р-р-руки, — сказал он, робко смотря на сломанную конечность. Уоррена не сильно волновало то, как ужасно выглядит его скрюченная рука, которой нельзя было шевельнуть лишний раз, он думал о том, что завтра цирковой дурачок придёт снова. Наверное, Курт зайдёт не только завтра, но и после завтра, и через два дня тоже.        — У тебя лицо вытянулось, когда я тебя увидел.        — Обычно... Обычно никто не видит меня в темноте, — немного неохотно признался демон, потирая лапой свою шею.        — Плёвое дело. И какие у тебя ещё есть тузы в рукаве?        Тот посмотрел на него неверяще, так, будто боялся, но в то же время хотел ответить. Мальчик терпеливо ожидал ответа, разглядывая пугающий янтарь его радужки глаз.        — Я ползаю по стенам.        Уортингтон не долго молчал, прежде чем вслух назвать ещё одну примочку беса крутой.        — А ты?        — А что я?        — Что ты умеешь?        Уоррен догадывался, что Курт спросит его об этом. Мальчик поднял левую руку так, что едва ли можно было назвать она стала выше. Предплечье затряслось словно на дёргающейся ниточке. Нельзя было проследить, как быстро Змей понял свою оплошность, и сконфуженно опустил голову.        — Пр-р-рости, — пробубнил он себе под нос.        — А ещё я умею находить чудиков в темноте.        — Ты считаешь меня чудиком? — поднимая взгляд, спросил Курт.        — За несколько месяцев в той дыре, — сказал Уоррен, внимательно смотря на беса, — я видел мутантов и страннее синего эльфа. До тебя я дрался с огромным кабаном. Пузырь, кажется. Он весил пол тонны и нихуя не соображал! Вот это реально чудик. А до этого борова был ещё...        — Погоди-погоди... Ты был в клетке несколько месяцев..?        Уортингтона осекло ошеломление собеседника, он думал, что для циркового уродца, знающего как никто другой горечь очень тяжёлой жизни, это замечание не станет новостью.        — Ты так говоришь, будто не сидел в клетке ни дня, — не скрывая своих сомнений сказал Ангел.        — Я-я долго был клетке... — с жаром сказал Вагнер, негласно обвинённый в маленькой лжи, о которой сам не подозревал, — был в клетке, но никогда не др-р-рался!        — И как же ты попал на бои? — словно допрашивая сомнительную личность, спросил Уоррен, которому зрелище безнадёжного непонимания на синей морде начинало казаться забавным. Для него пытка вопросами перестала быть серьёзной, когда в уголках рта возник зародыш ухмылки.        — Случайно!        — Случайно попал в Берлин? Это всё равно, что сказать: «Я случайно закинулся мефом», — он назидал уверенно. Слишком уверенно для человека, который когда-то случайно закинулся мефом.        — Oh, mein Gott... — отчаянно вздохнул Курт, улавливая жёстокую насмешку, — Это долгая истор-р-рия.        — Тогда тебе лучше поспешить. Ты мог не заметить, но я страшно тороплюсь. Прямо сейчас встану и пойду куда-нибудь. Я деловой парень, между прочим.        Даже если бы захотел, он не смог бы лишний раз шевельнуться без посторонней помощи. Рот был одной из немногих частей, которые он мог контролировать, но кажется, поток сардонических замечаний значительно превышал его усилия замолкнуть. Ему было глубоко фиолетово, что несёт его язык — Уоррен не мог сказать, что его хотя бы чуть-чуть волновало в тот миг. Родители? Бетти? Втоптанные в грязь амбиции?        Всё это было чепухой. Шелухой ореха всех его проблем, до ядра которого у него не было никакого желания добираться.        Острота переполнила хрупкую чашу терпения, очень боязливый бесёнок снова опустил голову и замолк. Вагнер напоминал обиженного синего щеночка, но никак не родственника Сатаны. ''Какие мы нежные,'' - вредно подумал Уоррен, сильно не жаловавший ранимых ровесников, особенно тех, кто кидал его на решётку под напряжением и вырубал арматурой.        — Так что случилось? — спросил он после незатяжного молчания.        — В мар-р-рте, — чуть запоздало и неуверенно ответил Змей, — наш Цир-р-рк... Мюнхенский Цир-р-рк купил один богатый человек. Никак не вспомню его имя, но он как-то связан с нефтью... Ему нужен был только я, для... Для шоу ур-р-родов...        Ангел никогда не посещал таких злачных мероприятий, его ушей касались только слухи о сиамских близнецах, бородатых женщинах и подростках-верблюдах. Конечно, было непросто игнорировать неблаговидную образину, но придавать острым ушам, длинным клыкам, большим когтям, подвижному хвосту и синей шерсти фундаментальную роль в арсенале Ночного Змея... Это было дико даже для Уоррена.        — Я оставил цир-рк и поехал к моему бр-р-рату.        — Брату?        — Сводному бр-р-рату, — качнул головой Курт, — в Винзельдорф. Это р-рядом с Гамбур-ргом. Когда я пр-риехал, Стефан, mein Bruder, был болен стр-рашным недугом... Я хотел помочь ему... Но так вышло, что...        Уортингтон был готов поставить своё левое крыло на отсечение, что бес чего-то ему не договаривает. Хотя и не это взбудоражило в нём плавающий интерес: он представлял брата Курта — его копию, но только красную и рогатую. Воображение подбрасывало угля в огонь и вилы ему в лапы.        — Мне снова пр-р-ришлось уехать, — сказал Курт и взглянул, ища понимание. ''Точняк чего-то не договаривает,'' - понял Уоррен, — В поезде меня огр-р-рабили, поэтому... Поэтому в Бер-р-рлине я жил на улице. В цер-р-рковь меня не пускали. Я искал р-р-работу, где никто не смог бы меня увидеть, а потом появился...        — ... Мудак, который обещает хорошо заработать, — невесело закончил за того ангел.        — Я такого знаю. Кто-то сильно удар-р-рил меня по голове и засунул в ящик... Вот и всё, — чуть улыбаясь, сказал Курт, для которого эти слова были теперь лишь плохим воспоминанием. Ангел поддержал его слабенькую радость фыркающей ухмылкой, отвернув голову. Черствую грудь грустненькая, немного лживая история тронула, а впрочем отчасти, её сморил и сделал такой сердобольной морфий.        Дверь скрипнула, они оба синхронно обернулись посмотреть, что происходит. Хэнк Маккой изволил вернуться, чем заставил Архангела чувствовать себя тоскливо. Он подошёл к молодым людям и взволнованно поблагодарил Курта за помощь. Уоррен, хлопая глазами, смотрел на то, как задумчиво Курт плетётся на выход.        — Добр-р-рой ночи, Уоррен. Добр-рой ночи, Хэнк, — не получая никаких пожеланий взамен, сказал он, закрывая за собой дверь.        [НА СЛЕДУЮЩЕЕ УТРО]        На самом деле, он проснулся задолго до того, как в лазарет кто-то зашел. Да и как сказать «проснулся»: он кончил ночь, притворяясь спящим — закрывал глаза и лежал смирно, рассчитывая на то, что сон как-нибудь сам с ним случится. На Уоррене паразитировали прежние тревоги, и стихали они только когда он мог отвлечься, помучив кого-то из «медсестëр».        Из-за всяких выдумок о Бетти, об Апокалипсисе и о себе его накрыло предчувствие хандры, и ему это совершенно не нравилось — киснуть уже надоело.        Тихо хлопнула дверь. Зрачки под кожей заметались, Уоррен начал думать. Это не каблуки, не ботинки, не колеса. Хэнк так тихо не ходит. Так кто же там? Кто это? Кто?        "А вдруг это чужой?" - подумал он, заметно напрягаясь. Рядом что-то звякнуло и стукнулось. Ангел, затаив дыхание, приоткрыл глаза.        Перед лицом плавал плотный лист синего хвоста. Морфий выветрился за ночь, и пелена бесстрастного принятия всего и вся рассеялась: Уоррена разразила неземная злость — крутить тощей задницей прямо у носа! "Ну и бестолочь! Вообще о других не думает!" - взбеленился Ангел. Ноздри вздулись от зверства, грудь пошла ходуном, лоб налился кровью — а тому хоть бы что!        — А слабо хвостом мне глаз выколоть?        — Was? О... — он повернулся, полный какого-то радостного страха – на лице блеснули желтоватые зубища, но губы скривились и тут же спрятали их. Демон оцепенел, увидев в нем неукротимую злость, и еле смог соединить лапы, чтобы чувствовать себя увереннее, — Добр-р-рое утр-ро...        — Ну как же… Что ты тут забыл?        — Хэнк дал мне ключи. Он пр-ридет позже... Он попр-р-росил почистить зубы...        Парень взгляд не отвёл. На синем лице запала морщинка и оцепенела челюсть, но Ангел всë равно заметил соломенную желтизну промеж губ и усмехнулся. "Себе-то зубы не чистит, а мне помогать собрался," - подумалось ему.        Змей потрусил к раковине. Несмотря на робость, мальчик выглядел как-то бодренько. Люди с плохими новостями так не ходят, и Ангела нервировало это загадочное молчание. ''Вот ведь снежника… Лишнее слово — и как воды в рот набрал,'' – недовольно подумал Уортингтон. Тем временем мальчик поставил рядом почти все «инструменты», затем сел. Уоррен смутил его сердитым взглядом и заставил приступить к делу.        К губам неуверенно приближалась смоченная щетка. Юноша опять тяжело посмотрел на Курта. Щетинка не была куцой, помятой или грязной — она была просто влажной. Нормальная щетка. Но Уоррен чувствовал, что лопнет от злости, если она ещë раз перед ним дёрнется.        — Ты можешь откр-ыть р-р-рот?        — Нет.        — Почему?        — Не хочу.        — Но ведь так много вр-р-ремени пр-рошло...        — От того, что ты собрался делать, зубы чище не становятся.        В мимолетной тишине было слышно, как стрекочет кардиомонитор. Он замялся. Съежился так туго, будто хотел, слиться с табуреткой и исчезнуть от надвигающейся беды.        — Всем нужно чистить...        — Паста, блять! Все нормальные люди сначала смазывают щетку зубной пастой, а потом ей в рот тычут! — взревел Уоррен.        Глаза метали молнии, а сердце распирало от боли. К лицу хлынула горячая кровь. Дыхание зарвалось. Он не позволил стенать при Курте — стиснул зубы и направил все силы на то, чтобы лежать смирно, а Змей, как ужаленный, ломанулся к крану, от перепуга что-то уронив.        Тюбик скоро оказался рядом с водой. Когда демон снова пересëкся с суровыми глазами, его взгляд резко ушёл вниз.        Много времени на успокоение не понадобилось — в какой-то момент Уоррен понял, что не готов пялиться на дурацкое лицо всë утро, и решил перетерпеть эту дурацкую процедуру.        Парень приоткрыл рот так, будто ему под нос подсунули что-то гнилое. Щетка едва доставала до премоляров.        — Откр-р-рой р-рот, пожалуйста.        Уоррен прекрасно его услышал.        — Я же попр-р-росил... — Курт выглядел очень несчастным.        Не улыбаться было трудно. Жалобный тон ласкал слух. Мальчик позволил себе припустить веки и посмаковать скулеж, как вдруг почувствовал, как тяжелеет челюсть — никак не сомкнуть. Курт держал его за подбородок. Усердие ярко отражалось на его лице: на лбу спряталась складка морщин, щеки съелись, глаза вцепились прямо в гортань. По тому, как тот упорно шелестил клыки было ясно: рука давно набита; того более Уоррен подумал, что десны скоро вспухнут и покраснеют. Парень представить не мог, чтобы кто-то так ревностно относился к такой обычной вещи. Он мычал, пытался мотать головой, а тот ни в какую — чистил и чистил, хмурясь и поджимая губы. Его накрывала неутолимая злость.        «Пытка» скоро закончилась. Он поднес ко рту тарелку с воду, придерживая кудрявую голову за затылок. Уортингтон отпивал, смотря исподлобья.        — Молодец... — мальчик со вздохом осекся.        Злая смешинка все-таки проскользнула. Он не смотрел, как белые пузыри стекают по большим пальцам и кляксами расползаются на больничной рубашке — он смотрел, как растерянно кривится синяя морда.        — Ничего стр-р-рашного... — пробубнил Курт, очевидно, рассчитывая сгладить крохотную неприятность.        Змей медленно вытер лапы. Улыбка, с которой он хотел похвалить его терпение, погибла, и лицо стало невнятным. Он нарочно посмотрел в глаза, которые не знали слова «случайность». Эти глаза смеялись над ним, они будто желчно наказывали лишний раз не распускать руки.        Юноши еще не раз переглядывались, когда вода сплëвывалась: демон ждал подлянки, а ангел прятал гаденькую радость где-то под легкими.        Только когда Вагнер отошёл помыть посуду, стало заметно подлинное его чувство: он, как ни силился волочить хвост по полу, не мог удерживать его — тонкая синяя вервь металась вверх, скрючивалась на миг и ускользала под ноги, будто чувствуя злорадный взгляд Уоррена.        — Хэнк ещё что-нибудь говорил?        Хвост дёрнулся и замер — стрела проскочила мимо сердца Ангела.        — Всё хор-рошо. Он сказал, что показатели в нор-р-рме и сегодня можно отдыхать, — пролепетал бес, повернувшись. Глядя на его спокойное лицо, нельзя было допустить мысли о лжи, но почему-то Уоррена не успокоило его простодушие.        — Отдыхать… Было бы от чего.        — Хэнк сказал, что надо набр-р-раться сил, потому что впр-равлять будем завтр-ра.        — Теперь-то болевого шока мы не боимся, значит…        — Пр-р-ро шок я не знаю, но Хэнк говор-р-рил что-то пр-р-ро кости. У тебя они очень быстр-р-ро ср-р-растаются.        — Супер-дупер кости… У меня такое чувство, будто у кого-то есть пунктик, — глумливо заметил Уоррен, — Он грызёт мебель, ты не знаешь?        Курт поёжился. Впился пальцами в локти. Ничего не говоря, мальчик наглядно дал понять, что шутка не пришлась ему по вкусу.        ''Зануда,'' – резюмировал Уоррен, не удовлетворённый такой скупой реакцией. От него послышались цоканья. В голову закралось дерзкое предположение: Змей так чутко отнёсся к остроте о звероподобности Маккоя, потому что находился в похожем положении – похожем теле. Не слишком похожем, как заметил Ангел: если Хэнк в синей форме действительно напоминал шавку, то Курт был каким-то выдающимся чудовищем. Уши, как у сфинксов – неизменных любимцев богатеньких подруг матери; лапы, как у гиббона; и хвост-пика, какой Уоррен не видел ни у одной рептилии.        Тем временем гость остолбенел, то и дело поглядывая на бывшего всадника, будто ища какой-нибудь команды. Уоррен нахмурился. Казалось, тот мог ждать знака до самой ночи, если не до следующего утра. Ангелу это было ни к чему. Совершенно ни к чему.        — Я не выспался, — недовольным тоном объявил он, немного подумав.        — Пр-ринести р-р-ромашковый чай?        — Нет… От бессонницы помогает бирюзовый чай на кукурузном молоке.        У него даже рот от удивления приоткрылся. Ангел не медлил:        — Незаменимая вещь. Не знаю, что бы я делал без него. Его, кстати, мексиканцы придумали.        — Noch nie davon gehört... — задумчиво проговорил демон.        — Думаешь, тут нет такого?        — Не знаю… Я попр-р-робую найти.        — Вперёд.        И его ничто не выдало. Уоррен готовился праздновать викторию: хвост завилял – Курт оживился и уже было ринулся выполнять маленькую прихоть своего «хозяина», как вдруг дернулся и виновато застыл. Заметив вопросительный взгляд, чертёнок поспешил оправдаться:        — Я не могу оставить тебя одного. Пока Хэнк не пр-р-ридёт…        От раздражения заиграли жевалки.        — Я просто хочу побыть один, — скрипя зубами, проговорил Уоррен, — Ничего не случится, если ты подождёшь снаружи.        Он не увидел, как мальчик пересчитывал собственные пальцы, как его голова не находила себе места — он был занят. Уоррен Уортингтон Третий бессовестно и патетично прикрывал глаза, напрягал лоб, изображая глубочайшее уныние, чтобы серьёзное решение оставить его в покое было принято как можно скорее.        А потом он ушел, не закрыв дверь. Чудище бежало, второе не торопилось приходить, — утро полностью перешло в его распоряжение.        И по велению чего-то или кого-то свыше Уоррен задремал.        Глаза не хотели разлипаться. Там, за плотным занавесом век была темнота; знакомая темнота, которая бережно гладила по головке, говорила на неизвестном языке заученные слова. У темноты была переменчивая улыбка: нельзя было сказать наверняка, что за человек был её владельцем. Уоррену не хотел признавать, что сон ему понравился.        Дыхание было ровным, совсем как у здорового. Он мог вдохнуть через нос без лишней хрипоты и сипоты. Это ему тоже нравилось. Было несказанным чудом так крепко заснуть (пусть даже на пару часов) на пустой желудок.        По старой привычке он не стал открывать глаза, собираясь подслушать удачно попавшийся разговор.        — Я бы не рисковал давать ему это… А что в блюдце?        — Кукур-р-рузный сир-роп. Я не смог найти кукур-р-рзное молоко и подумал, что он тоже подойдёт.        — Кукурузное молоко, значит… Это какая-то новая шутка?        И покормила его в тот день трижды Хейзер. К обеду он смог убедить её, что его зубы не стеклянные и не треснут от твёрдой мякоти, и уже за ужином девушка порадовал свежим яблоком. Детские дольки тоже сойдут.        Хэнк наседал над крыльями и бередил «старую рану» какими-то щётками, молоточками и кислотными гелями, собирая анализы. Он слышал гремящие банки так хорошо, что ими словно ему в лицо тыкали. Уоррен прикидывал, чем он там манипулировал, и, наверное, даже радовался: было бы адски больно, будь крылья прежними.        Но больше всего ему доставляла тёмная фигура, что добросовестно ковырялась шваброй у стены. Демон вернулся как раз тогда, когда все были в сборе, и возможности подколоть не представилось. Иногда их взгляды пересекались: Курт смотрел так, словно пытался насадить ему вину, а Уоррен поглядывал с царской неохотой — как будто делал большое одолжение.        И никто до самого отбоя не замечал самодовольную ангельскую лыбу. [ОЧЕНЬ РАННИМ УТРОМ]        Он рассчитывал на то, что сумерки пройдут тихо. В ушах жужжал свежие нотации маленький Хэнк, который раскрыл его коварный замысел. Или решил, что раскрыл: это ведь действительно был ужасный поступок — выставить доброго и отзывчивого человека дураком.        Машины работали безбрежно. Окна были откинуты, потому шторы тихонько шелестели. Никакой нужды в чистом воздухе или тишине у Ангела не было.        Всё пошло не так, когда родная темнота открыла подкрашенный красным перламутром рот. Она больше не менялась. Белые, ровные зубы выглядывали из под губы. Улыбка дышала. Как-то странно дышала. Вдохи проходились волнами холодных мурашек. Ни намёка на тепло жизни.        Уоррену стало не по себе от того, что ему снится мёртвый рот матери. И не своими силами мальчик выпал из этого кошмара, попав в новый — ещё более зловещий.        Грудь сдавили каменные лапы, пока по крови стремительно разбегался парализующий яд. На него уставились ярко-рыжие глаза. Два адских фонаря бегали по лицу — они ловили каждый невзрачный импульс Уоррена и словно упивались его беспомощностью. Юноша некстати понял, как себя чувствует говядина веллингтон, когда её заворачивают в пищевую плёнку: тесная, душная, абсолютная несвобода, грозящая жуткой смертью. Над лицом пропала любая сила — он был обречён последние секунды смотреть на него.        ''Уйди, блять, исчезни!'' – кричал внутренний голос, пока наружный застрял где-то в трахее. Во рту пересохло. А тем временем монстр разинул пасть. Ангелу нужно было вдохнуть, но мало того, что диафрагму туго припёрла уродливая морда, так она ещё, оскалившись, обдавала его своими газами. Из глаз летели искры. Мальчика потряхивало. Боясь порвать веки, он с боем натянул их на глаза – может, ещё есть надежда вернуться к этим дурацким крашенным губам?        Потуги принесли плоды – Уоррен Уортингтон Третий погрузился в блаженную, пустую темноту и, окрылённый радостью выжившего, мгновенно вырубился, словно это не его никчёмную секунду назад сражал демонический парез.

***

       Хэнк его разбудил с дежурными пожеланиями. Ополоснул, обтёр. Накормил. Достал и вымыл судно под недовольным взглядом. Вообще, их глаза за день часто встречались, и на любой невербальный вопрос, призыв подать голос, Зверь дёргал бровью и отворачивался замерять сахар в крови, просматривать кардиограммы.        — Что-то случилось?        — С чего ты взял?        ''Ты провёл рядом почти шесть часов и сказал за всё время лишь «доброе утро»,'' – стоило сказать Уоррену. Но он поступил так, как хотел:        — Ты какой-то синий. Не знаю… Рыженькая бортанула?        Лицо Хэнка сжалось. Значит, было что бортовать.        — Я тут подумал, тебе не помешает компания на ночь.        — Очень мило с твоей стороны, но я предпочитаю брюнеток.        Душок его шпильки заставил Зверя сморщится и доблестно принять в грудь ещё одну стрелу провокации. Такие, как он, обычно жили в сверкающем радужном мире справедливости и порядочности или, по крайней мере, хотели в нём жить. Уоррен был в убеждён в этом.        На этот раз реакция Хэнка была им хороша принята, хотя окажись мальчик на его месте, он бы ещё высокопарно хмыкнул.        Затем всë случилось, как по сценарию, который угадывался почти с полувздоха действующих лиц. Зверь ушёл вести уроки, когда пришла Хейзер; Хейзер безвозмездно подарила Уоррену несколько любезностей, который тот благополучно прозевал и прокивал, и налила в ведро; к тому времени на сцену явился Курт. И его приход, к несчастью, нашел в сердце Ангела отклик: мальчик насмешливо улыбнулся ему, печальному и бесподносному.        Было отрадно видеть, как демон трусит к аспирантке. Раненный, конечно, не расслышал слов, но голос Хейзер развеял все домыслы:        — Я схожу за ужином. Тебе принести чай?        — Да, мне фиалковый с сырным соусом, пожалуйста.        Она улыбнулась, а Курт поморщился.        Девушка оставила их вдвоем. Мальчик перенял скипетр половой власти и вступил во владения: начал скромно надраивать.        Стоя у стеночки, он казался меньше. Уортингтону было искренне интересно, что было худее: его шея с нынешней диетой или его нога. Разве могла эта долговязая веточка выдать хоть что-то интересное на сцене? Что он мог? Кем он был там? ''Для фокусника слишком глупый, для клоуна слишком нежный, для силача слишком неказистый...'' - проносилось у него у голове скептично. Наверное, Курт был надсмотрщиком за животными — говорил ведь, что за кем-то там ухаживал. ''Такого зверя как я ещё поискать надо,'' - гордо решил Уоррен, сожалея, что нет повода сказать это вслух.        Чуть не прожев в патлатом затылке дыру, Уоррен пробовал заставить его повернуться. Он улавливал малейшее движение шеи и был готов любой момент отвернуть взгляд, чтобы не давать кому-то повода чувствовать себя особенным. Этот манёвр работал не со всеми — находились умники, просекавшие этот трюк и вообще не оборачивающиеся. На удачу, Ночной Змей в их число не входил и послушно попался на крючок.        Ещё раз. А затем снова.        Распаляла не только задача не попасться (его безупречную заинтересованность в потолке ещё никто не рассекретил), но и то, что синий действительно оборачивался, как и мама, и друзья, и... прочие.        И пока Ангел глотал смешинки, Змей, сжимая швабру, как ручку щита, старался разлепить губы. Он всё-таки ничего не сказал — под колючим взглядом закрыл рот и продолжил мыть пол. Было даже отчасти приятно слышать тишину, в которой витали флюиды стыда.        Но как бы ни было ощущать, как парень, который дважды выбивал у него почву из-под ног, тушевался и боялся слова проронить, сосредоточиться ни на чём не получалось. Голова была пустой, и от того всё казалось каким-то прозрачным, быстрым и совсем не значительным.        Уоррен начал ценить его молчание только тогда, когда вернулась в лазарет вернулась пташка Хейзер. По глазам было видно, демон готов был расцеловать её ноги. Медсестра приступила к кормёжке, а если быть точнее, начала беседу с Куртом, мимоходом засовывая Уоррену в рот ложку за ложкой. Уши сворачивались в трубочку от её сладких, ни чем не разбавляемых, трелей. Бес молчал в тряпочку пока его осыпали благодарностями. Видимо, во всей обители белых и пушистых есть только один незанятый подросток.        Затем его навестили докторишки, их привёл Ксавьер, который не долго утруждался больничным обществом. Кольцо бледных лиц сомкнулось. Промеж халатов маячил заметно понурённый мальчишка. Хантингтон окружила его вниманием. Из-за чего он так расстроился? Может быть он всё-таки решил что-то сказать ему и не успел? Врачи обмазали сердце успокаивающими прогнозами, словно бальзамом, только после поинтересовались жалобами и, наконец, дёрнули Хейзер, чтобы наплести ей какой-то чуши про сбалансированные нагрузки и попросить записи об анализах.        Она выпроводила их, дала Уоррену витамины. Когда Курт почти слился со стеной, он понял — подкрался вечер.        — Ты погляди на эту сонную муху, Хейзер! — подал голос Ангел, — Прямо здесь и вырубится.        Чёртик опять как-то смущённо наклонил голову, но вдруг тихо выдал:        — Пр-р-росто выпил слишком много бир-рюзового чая.        Он спрятал смех за кашлем. ''Видно, птичка что-то путное напела,'' - подумал он, взглянув на хихикающую медсестру. Синие губы растянулись в улыбке: Змей не успел опустить голову, чтобы того не заметил Уоррен.        Только ванильный дуэт закончил уборку и присел передохнуть, вернулся Зверь.        Им стало не по себе от его изможденного, вялого вида: когда Змей, загремев швабрами, двинул в подсобное, медсестра сменила халат на куртку и осторожно повторила ему наказания докторишек. Видимо, решив, что почти спящая синяя морда — надежное хранилище для свежих знаний, она без промедления надела курточку и, закидывая на плечо красную сумку, ушла.        — Курт? — подсобка отозволась бодрым коротким мычанием, — Принесëшь кофеварку? Она в столовой.        — А как она выглядит?        — Что-то среднее между чайником, миксером и бочком сортира.        Уоррена позабавило не столько обрисовка, сколько выражение лица, вообразившего такую выдающуюся технику.        — Скажи Дункану, что это для меня, — поверх ни то кашля, ни то хохота сказал угрюмо Хэнк.        Змей послушно, не выказывая и тени недовольства, ретировался, чем заставил Ангела задыхаться в быстро тающем смехе. Эхо брезговало подхватывать его тусклые, почти безрадостные выдохи. Когда тишина опять прибрала к рукам бразды правления, Уоррен явно погрустнел. Он жмурился от стыда и жалости, давя эти искры. Это было нечестно.        "Когда я выберусь, буду смеяться. Из-за любой херни, даже несмешной. Пусть меня считают идиотом, но я буду," - пообещал себе Уортингтон.        Покосившись на Зверя, он предвидел, как синий лоб, съезжая с согнутого логтя, тянет его низ, и, движимый разыгравшимся сочувствием, пробасил на опережение:        — Не многовато-то ли будет?        Хэнк выпрямился и, гоня сладкую дремоту, протер лицо.        — Не думаю. Это ведь пустяки. Он ведь хочет помочь... Кажется, всем, чем может... — пробормотал он не нарочно медленно.        Ангел лениво улыбнулся. Не то, что бы его волновал смешной мальчик на побегушках.        — Хорошо, что в целой школе он один такой придурок. Маккой ответил чем-то тихим, нечленораздельным.        — Ах, прости. Ты и Лысый с ним в одной команде, как я мог забыть. Что-то вроде дешëвой «Лиги Справедливости», да?        — Ты что-то разошелся... — вяло оборонялся тот.        — Я просто не понимаю, как можно быть таким глупым. Педагог, физик, недодоктор и ещë хуева туча достижений, а ходишь в одних тряпках уже какой день, — голос звучал отчетливо и холодно, — Обижайся, мне всë равно, но в другом месте ты бы заработал не только на новый пиджак.        Хэнка промолчал, не подняв и головы. Парень видел это и чувствовал небывалый приток разочарования. Несложно было догадаться – финансовый вопрос в таком месте ни у кого ребром не стоял, но бесхитрость щемила прагматичную часть Уоррена. Сопливый талант будил в нëм недовольство: будь у него такая голова, он бы положил еë на хороший и благодатный – прибыльный – алтарь.        — Деньгами тоже можно помочь окружающим, так для справочки.        — Ты, наверное, об этом много знаешь, — он равнодушно пожал плечами.        — Представь себе, — высокопарно фыркнул Уоррен.        Ещё и припирается! "Срывается из-за того, что Ксавьер о него вытирает ноги (колëса?). Явно что-то компенсирует," - подумал мальчик сиюсекундно.        — Вот уж не думал, что доброте меня будет учить сын людей, разбогатевших на продаже оружия.        — Пошëл ты знаешь куда?        Тем временем «оттуда» открылась дверь. Демон нёс зелёную чудомашину, словно младенца, полный скрытой радости и удивления. Уоррен раздражённо цокнул, но никто не обратил на него внимания, так как в ведре кроме болтов оказался настоящий магнит для наивных зевак. Он слышал, как они шептались о разных кнопочках и режимах, и, сам не зная почему, закипал.        Эта вспышка показалась ему глупой и спонтанной, когда Змей, изрядно накормив приятеля предложениями помощи, встал у двери и обернулся к нему. Желтые глаза светились.        — Доброй ночи.        Уоррен и подумать не мог, что взгляд разнится от демона к демону. У кого-то были целые фонари, а у кого-то только свечки.        — Ja... Добр-р-рой ночи.        Он понял, что остался с Хэнком на едине, когда тишину разразило дикое сюрпанье и тягучий, голосный вздох. Как парень проморгал ту нудную часть с проводами и розетками? А за зубами уже спрятались слюни – Уоррен тоже не отказался бы от бодрящей кружечки, к ней какой-нибудь булки, щедро заправленной кремом и засыпанной сахарной пудрой.        Глаза закрылись подальше от соблазнов, а в темноте его ждали образы. Плита, за которой стояли люди, чьи имена он когда-то знал; скатерть, за которую его редко когда не чихвостили; хрустальная тортница, которая сверкала и снаружи, и изнутри. Это всë казалось таким далëким, словно из другой жизни, особенно, когда во рту ещë жил привкус мятой горькой шоколадки, которую он проглотил перед выходом на ринг.        Воображать маленькие гастрономические прелести мешало шебуршание огромного синего хомяка. На этот раз были тетради, а не папки. Интересно, как сильно нужно себя не уважать, чтобы работать и учителем, и сторожем в свободное от инженерии и врачевания время? "Надо быть мутантом-супергероем," - с досадой подумал он. Хэнк выглядел именно так, как и должен быть: работающий и дремучий, работающий и преданный, работающий и ни капельки не грустный. Полиэстер в катышках смотрелся на нем лучше, чем пластиковый комбинезон.        Ему представился чудной перформанс: некто, ночами носящий халаты, по утру облачается в спандекс и геройствует сутки напролет. Хекил и Джайд запустили в нём цепочку мыслей. "Неправильно скакать из шкуры в шкуру. Это какое-то лицемерие," - как будто не своими мозгами рассудил Уоррен Уортингтон Третий.        А что смотрелось лучше всего на нём самом? "Всё, начиная от тысячи в ценнике," - справедливо решил юноша. В этом вопросе он мог довольствоваться только памятью – и в прет-а-порте, и в косухе, и в броне он выглядел органично. Это все равно, что выбирать касту в настолке: интересно, потому что сложно.        А в чем он чувствовал себя на своëм месте? С недолгой заминкой Уоррен всë же назвал про себя шипастую кожанку, а не стальные доспехи – колотить, а то и заколачивать собратьев ему доставляло меньше, чем делать то же самое за них.        А что бы он вообще хотел на себе видеть? Уоррен не думал, что будет думать над этим долго.        Такие колючие вопросы, как ни странно, усыпляли лучше снотворного, уводя его в темную страну одиноких пустых видений. Зрачки под веками ещë какое-то время бегали, потому что он понял, для чего Зверь остался на ночь. Может быть, кто-то даже в солидном возрасте любит кататься ночью по коридорам и слушать чужие мысли. А может, кому-то другому, хорошему другу кого-то первого, всего-навсего попалась на глаза ленточка, выплюнутая кардиомонитором этим утром. Сказать наверняка ангел не мог – он не так хорошо разбирался в чужих привычках или мед оборудовании, как хотелось бы.        Так чего он действительно хотел? Не в мимолётном порыве, не от тяготной нужды, а в перспективе?        На этот раз Уоррену не повезло – гостем в программе сновидений стало синее лицо. Сморщенное, нечеткое и мертвецки неподвижное. Мальчик стоял на челе. Пока он пытался понять, кто дремлет под его ногами, спину обдувал знакомый тон. Бесстрастный, но очень предосудительным тон. Ему снились мурашки или он в самом деле покрылся гусиной кожей? Бой сердца мог дать жару любому барабану: ему хотелось разорвать собственную грудь и унять этот шум — услышать самое главное — что говорил ему голос. Тщетны были его потуги успокоится. Ничто за гомоном крови было не разобрать. Акустическая атака стала ещё мучительнее в последующие мгновения: на место гулкого пульса пришла через край звонкая трель. Перепонки словно проткнули чудовищно тонким ножом, и, наконец, пронизанный жуткой иноземной тишиной, он узнал секрет призрачного голоса – увидел это слово перед собой.        Ëмкое, очень точное слово, которым обычно называют затупившийся тесак, или потемневшее золото, или вечно ломающийся карандаш. Вряд ли людь назовёт так другого человека.        Обращались к Уоррену. Настойчиво, безумно.

***

[НА СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ]        Без особого запала утром Уоррен попросил, чтобы Курт вернул маленький кофемат на место. И, поскольку вид у него был слишком жухлый даже для сонного, все понимали, что делает он это не от злобы. Наверное, Хэнк не понимал: похожий на ожившего мертвеца средней свежести, обернутого в дешëвую голубую мишуру, он пребывал в явном смятении. На том разошлись мирно. Может быть, приди Хейзер вовремя, Уортингтон вел бы себя как прежде.        Но в лодке было трое, без никого, кого можно было не считать.        Пока Хэнк небрежно мыл голени, монитор пищал статично.        Уоррен не хотел смотреть в его жалеющие глаза. Хуже сочувственного взгляда был только замученный вусмерть сочувственный взгляд. Пробуждаясь, он пресытился этим гадким чувством (потому что Зверь ничего не говорил, справлял все процедуры, смотря, смотря и только смотря), и больше накручивать себя не хотелось. Ему это было не нужно; ему эта никчемная жалость была не нужна. "Сейчас у меня всë заебись," - думал или, скорее, напоминал себе мальчик.        — Когда я смогу ходить?        Тот почесал голову сырой рукой и старательно замычал.        — Ну... хорошо, если к августу ты встанешь и пойдешь; не то, что бы всё плохо, прогнозы действительно хорошие... И вообще... Всё отлично... Давай не будем пока что бередить это, ладно?        — Ладно.        Как будто это сказал не Уоррен, не здесь и не Хэнку. А ведь ему очень хотелось, чтобы это звучало искренне. Ближайшее время не предвещало серьëзных диллем, а, значит, он действительно мог выдыхать.        Наверное, им обоим показалось, что лучистая тёмная оглобля впервые возвращалась так долго. Он нёс поднос, как носят крест: важно, но не торжественно. Даже хвост не трясся.        Его не волновало содержимое тарелки. Его взволновало, что Вагнер как-то вообще не пытается на него посмотреть. Может, Хэнк ему что-то сказал? Может, что-то случилось за дверью? Что вообще может такого случится по пути в столовую? Змей поставил завтрак и примостился рядом. Если он и смотрел на что-то, то это было не то за койкой, не то прямо под кафелем, где-то очень глубоко, куда без особой причины стараются не смотреть . "Чудила," - вертелось на языке. При этом, Ангел чувствовал некое облегчение, когда смотрел на полуживое чудище и демона во фрустрации над собой: три бледные, сухие морды в масках не казались ему столь же дружелюбными и понимающими. Пусть Маккой еле двигал мочалкой, а Вагнер с тоской глазел куда-то промеж ног. Его не топчат. Он вздохнул спокойно.        — Курт, ты можешь...        — Конечно. Конечно, могу, — мальчик положил лапу ему на спину, — У меня две физ-р-ры подр-ряд.        Хэнк ухмыльнулся.        — Везëт же.        Вложив ему в руку губку, он, сверкнув благодарящим взглядом, потащился прочь.        Уоррен до последнего думал, что крайне услужливую и удобную тишину нарушит какая-то запыхавшаяся медсестра, страшно смущëнная сильным опозданием, что она войдет именно в тот момент, когда демон будет держать его за яйца. К несчастью, судьба не планировала его компроментировать. За плеском холодной воды и мыльной пены незаметно ускользало время. Наверное, младенцев не мыли так тщательно и аккуратно, как Уортингтона.        — Не думал, что ты прогульщик.        — Я тер-р-ряю не так уж и много.        Он заметил колебание в глазах, когда мочалка дошла до груди, облепленной присосками проводов, но кожей почувствовал, как она прошла эти места и не дрогнула. Вихотка так же не минула вены, в которые по трубкам бежала прозрачная жидкость. "Не бось, Дрочестер постарался," - подумалось ему, от чего на лице родилась улыбка.        Курт вернулся с полотенцами. Нарочно или нет, но он даже не пытался обтирать его, а, как доброствестный массажист, только промокал.        Когда Вагнер наклонился, чтобы накрыть его чистой сорочкой, Уортингтон понял, что тот вовсе не был чем-то растроен. Черты лица были мягкими, удивительно безмятежными. Это было похоже на грустное, синее счастье или на уверенное, светящееся безразличие. Это было похоже на кирпичную стену, прячущую от любых проблем.        В памяти не сохранилось никаких дел, которые дарили ему нечто похожее, были вспышки — поступки, которые приносили минутное облегчение. Ему казалось, что увлечениями он никогда не страдал прежде – до Элизабет. Собственно, и в ней и после, его (по собственному умозаключению) ничто не занимало.        А чертик, как кот, путался между крыльями, стараясь заправить рубаху под бока. Хвост деликатно обходил его, лишь разок почти невесомо задел колено, чем вызвал толпы мурашек. Ощущала ли она такие трения, когда перья скользили по еë коже?        Ангел нисколько не изменился в лице, когда в калейдоскопе сладострастных мгновений, спросил себя, была ли Бетти настоящей в них...        — Будешь есть?        ...И незамедлительно ответил:        — Да.        Хоть и голод его не томил, теплая тарелка холодного бульона улетела слишком быстро, чтобы забыться.        — Ты, кажется, скучаешь, — пусто заметил Курт.        — Думал, ты не заметишь, — бесцветно ответил Уоррен.        Бетти всегда знала наверняка, когда его настигала хандра.        — Может, я могу что-то пр-р-ринести? В следующий р-раз?        — Например?        — Кар-рты?        — Я похож сейчас на хорошего шулера?        — Р-р-радио?        Он фыркнул, хотя и ухмылку спрятать не смог.        — Вещи тут даром раздают?        — Пр-росто надо уметь искать. Я это умею.        Черствый взгляд крушил мыслимые аргументы. Курта тогда же накрыл прилив сил: в срочном порядке он намыл тарелку, сложил мокрые полотенца (тут же передумал – разложил их на подоконниках), по пальцам пересчитал бутыли гелей и шампуней. Уоррен блюдил за каждым шагом синей Золушки. Полчаса обернулись часом, если не двумя. Когда чертик прижался спиной к стене и постарался не отсвечивать, стало ясно, как день, он мечется от табуретки при койке.        — Ты придурок, ты знаешь это?        И головы не поднял. И звука не издал.        Тут же придурком почувствовал себя Уоррен, потому что ни у кого язык дальше зубов более не высунулся. Они ждали медсестру, как незнакомцы.        Будто их вообще ничего не связывало.        Вглядываясь в россыпь на корнях, он пообещал себе, что вечером выдаст настоящий перл, от которого нельзя будет отмахнуться.

***

       Сложно было не радоваться тому, что дневной сон выдался быстротечным и неразличимым: закрыл глаза – темно, открыл – и не светлее. Интересно, сколько он спал? Брюхо что-то бормотало, но, к счастью, это было не критично. Видимо, вырубился он не надолго.        Одно нечерное пятно придавало обстановке очертания — лампа у стены. За столом, полном ножниц, кисточек и лаковых баночек ежился Хэнк в очках лупе на правом глазе. Очевидно, Зверь работал над чем-то очень важным; потому он, не колебаясь, выкрикнул:        — Стелла! Эй, Стелла!        Рука съехала. Уоррен почувствовал привкус сахара, не взирая на колючий ком, упавший на диафрагму.        — Господи, зачем так делать?        — Что б ты спросил, конечно.        Он бросил на Ангела гневный взгляд, после чего сокрушительно вздохнул и уткнулся пинцетом в хрупкие останки, что шороха не было слышно. Уоррен разглядел лаковые склянки, кисточки и карандаши всех мастей и толщин, валик ватных дисков. Как часто нужно было прибегать к такой тонкой утвари, чтобы не издавать ни звука?        — Это было настолько важно, что ты даже нотации мне не прочитаешь?        Попал в яблочко:        — Это было свидетельство о рождении.        — Мои поздравления! Хотя ты не выглядишь, как счастливый молодой отец. Колись, ребëнок оказался красным?        — Лучше бы он оказался красным... — понуро огрызнулся Хэнк, ставля на разговоре точку.        Очевидно, карандашом.        Умотанный без году пятью минутами молчания, Уортингтон начал изводить себя догадками. Ребëнок, по его мнению, должен быть солидной шишечкой, чтобы его документы кто-то подделывал; настолько ценной шишечкой, что тень от его значимости покрывала некоторые грешки. Не считая его и каких-то там иксовых, как много здесь обитает важных детей? "Я из обычной семьи, - возмущенно подумал Уоррен Уортингтон (Кеннет) Третий, - Таким, как я, не надо подчищать хвосты. ".        Думая о хвостатых, он озвучил первое, что пришло в голову:        — В лучшем случае они потерялись где-то между Баварией и ГДР. Почему просто не поискать подобные вещи?        — Меня больше не пускают в Мюнхенский цирк – вот почему.        "Я тоже таких невоспитанных не пускал бы," - в сердцах ответил Ангел. Зачем так остро реагировать на любое слово? Припомнив манеры не самых старых «знакомых», он нашел мало отличные язвы. Неожиданный вывод так и напрашивался: криминал будит в людях худшие черты; но юноша оставил эту любопытнейшую мысль при себе.        — Он сказал, было нападение. Его не могли не ограбить... — задумчиво произнес парень, привлекая внимание, — Я к тому, что знаю парочку имëн в этой сети, я мог бы помочь. Если накрыть эту паутину, то можно многое найти, и...        — У Курта никогда не было настоящих документов, — наперебой сухо резюмировал Маккой, — Ни паспорта, ни медсправок, даже в архивах он не упоминается. У Ороро хоть за что-то можно зацепиться, но он... Его как будто не существует.        Все вопросы о Мистик, он решил отложить до лучших времëн.        — Сколько ему лет?        — Он родился в шестьдесят пятом. Почему-то день рождения всегда праздновал седьмого января, хотя родился осенью.        Так взрослый или всë же нет? Уоррен не понаслышке знал, как тяжело подделать документы несовершеннолетнему. На явное замешательство Зверь ответил натянутой улыбкой.        — Правду знает только один человек. И, к сожалению, она этого не помнит, — реплика закончилась воодушевительно.        — И что мешает как-то... освежить ей память? — судя по голосу, вопросы множились в прогрессии.        — Она не хочет, чтобы Чарльз лез к ней в голову.        — А втихую?        — Не с человеком, который пол жизни провел с самым сильным телепатом в мире бок о бок и все-все его фокусы знает, — по звукам Хэнк начал что-то вырезать.        Путь в дебри размышления начался с вопроса зависит ли количество скелетов в шкафу от оттенка кожи. Ему было интересно, почему секреты этой странной семейки так приватны – почему Ксавьер не сделал из них фамильный склеп в своей голове. Может, это было бы слишком мрачное место? Может быть, они не такая уж и семья?        Да и так ли много Уоррен мог знать о семье? По пальцам одной руки можно было пересчитать патронов, чьи чаяния он хотел бы оправдать — и всë же странно, что их было больше одного. Всë сводилось лишь        Инвалид со степенью, циркач с хвостом и героиня. Героиня. Ни прибавить, ни отнять. В каком-то смысле Бетти тоже была героиней — имела два подвига с горем пополам на гору косяков. Странно, но то, что Уоррену нравилось в ней, совершенно отторгалось в Мистик.        Из-за неë что-то скреблось по миокарде. Что-то очень старое. Как будто Уоррен хорошо знал такого же парня, чей родитель старательно прятал под ковром неприглядную правду о собственном ребёнке тому во вред. Или в пользу? "Уж не пыталась ли Мистик убить своего карапуза?" - мрачно язвило взыгравшее воображение. Безумная мысль могла бы объяснить многое.        Жалость вызывало то, что корень всех своих проблем Курт не выбирал. Зависть просыпалась вместе с ней — у Уоррена ведь выбор был. И выбрал он Кэмерона Ходжа.        — С моим документами всë в порядке?        — Да, слава Богу.        — Я рад.        — Серьезно?        — Конечно. Теперь я точно могу рассчитывать на праздничный торт.        Плечи Хэнка затряслись. Ему было приятно слышать смех. Уоррен ловил себя на мысли, что легко смешит, как мужчин, так и женщин.        Но во рту ещë зудело.        — Как у Псайлок дела?        Он повторил сказанное Ангелом быстро, а остальное проговорил с какой-то тягой, неохотой.        — У Псайлок дела идут хорошо. Не вижу еë на физике. А почему спрашиваешь?        — Какое твоë блядское дело? — голос стал злым.        Мальчик отвернулся, прикусив язык. Он знал самый надежный способ показать переживания и всегда наступал на эти грабли. Когда Уоррен поднял взгляд, Хэнк всë ещë смотрел на него.        — Тебе не идëт ругаться.        Он фыркнул. Промолчал. За океаном ему такое говорили не так часто, как следовало бы. Наверное, поэтому Ангел так легко подцепил эту привычку, пусть прежде и не ощущал пустоту в лексическом арсенале. Как на зло, ни одна хорошая книга на ум не приходила, только дурацкий Трамвай.        Помещение опять наполнилось звуками ручной работы, и настроение покатилось по наклонной. Почему он должен ждать, когда на него обратят внимание? Когда сопли перетопят желчь? Внимание уже перестало считаться для него стыдящим? В какой-то момент Уоррен запутался, чего он ждёт. Кого он ждёт. Могло показаться, что мальчик оживет при виде кого угодно; но правда ли это? Белые халаты уже насылали жуткое отвращение.        Самый желанный человек на свете не смог бы внести ясность в его беспокойные самокопательные будни. Хуже того, она как будто и не хотела тянуть к нему пламенеющую пурпуром руку. Еë визит был сейчас не к месту.        Сильно сощурившись, Уоррен вперился в настенные часы.        Без десяти полночь. Ему паршиво.        Курт не придëт.        Наверное, ему тоже незачем было возвращаться. Ангел как не пыжился, но выдающейся издевки придумать не смог.