das Wiederherstellung

[В ДРУГИЕ ДНИ]        Со дня, когда от крыльев остались только мясо, кости и пара лоскутов нормальной кожи, Уоррена за каждым камнем поджидали сюрпризы. Самым впечатляющим была, конечно, боль. Оказывается без пары десятков лишних грам обезболивающего при всех заверениях Хэнка и внешнем благополучии казалось, что каждая мышца висела на ниточках, а мимолетящие лезвия иногда опасно промахивались.        После упражнений никакие мази и массажи не спасали. У Ангела было стойкое дежавю: между операцией на легких и вворачиванием конечностей было что-то подобное.        Спина затянулась на глазах от нескольких ночей плашмя и больше не кровила. На руках таскать его меньше не стали, потому что началось плавное вхождение в... хождение. Он не чувствовал власти над собой, вставая: от пресловутых легкости и прочности не оставалось и следа – задница (как и всë остальное) неумолимо тянулась к полу и там же обещала рассыпаться.        Курт стал чем-то вроде ещë одной руки, даже тенью, что мистериями двигала его конечности. То, с какой простой он мог взять его или стащить или доволочить до соседней койки, не могло оставить равнодушным. И Уоррен был недоволен. Недоволен тем, что Змей был скроëн, как «сранный кипарис». Тем, что тот был силен, как Соломон. Тем, что в нужный момент он оказался достаточно стойким, чтобы не ударить его. Сила и добродушие еще куда ни шли, но взгляд сверху вниз Уортингтон ему простить не мог.        — Сколько в тебе?        Он непонятливо выдохнул, на секунду оставив на крыльях бинты в покое.        — Рост какой?        — Сто восемьдесят восемь. А что?        В футах это было немногим слишком. Уоррен прикинул сколько так называемых сантиметров было в привычном мериле вещей и чуть-чуть успокоился: если у демона было шесть с хвостиком, у самого него – без малого шесть.        — Любопытно.        Ухмылка по определению не должна быть доброй. Наивной. Милой. Всякий раз, что ангел замечал за ним приподнятые уголки рта, внутри вскипало смутно знакомое чувство. Оно было похоже на неприязнь: вспотевали руки, в нутре что-то трепетало и в глазах виделся непрошибаемый дурак.        Другим сюрпризом для него стало подкравшееся шестнадцатое августа. Этот день не был помечен галочкой – это был день, разделявший день рождения и самый сумбурный год жизни. Он ясно помнил, как в прошлое шестнадцатое августа слонялся по высоким, залитым светом коридорам и не мог выбрать из двух одинаковых костюмов. "Они не были одинаковыми. Один был аквамариново-синий, а другой берлинской лазури," - подумалось вдруг ему. Отец всегда не уважал у мужчин привычку различать цвета. Ещë Уоррен вспомнил, как не заморачивался с подбором гостей. Те придурки остались с ним после официальной части настолько тайно, что об этом даже не расползлось слухов. Стараниям родителей уберечь его от самого себя можно было позавидовать: они уже тогда разглядели гниль в ней и почти в нëм.        Ангел сожалел о непредвиденном: если б ему хватило достоинства от сердца послать Кэмерона с затеей выйти на ринг, быть может, он никогда не допустил и мысли, что может умереть так рано. Быть может, он не научился притуплять панику огненной водой и порошком. Быть может, он никогда бы не узнал, как много бедняков собирается у дверей прихода в Рождество. Уоррен на миг призадумался, действительно ли встать в очередь за самой гадкой похлебкой на свете было хуже, чем поколебаться на предложение заработок древним способом (кража заработком не считалась – он оказался так непроворен в этом ремесле, что одним лишь чудом не попался).        Забавно, что в моменте ему всë казалось мрачнее, злобнее и холоднее. Как будто дома за сезон снега выпало больше, чем в ГДР за все годы существования Стены. И дожди дома были по колено – не чета бюргеровским жидким лужицам. И в целом, дома как будто было лучше в плохом смысле. "Как я мог всë так проебать?" - вопрошал мальчик. Было столько призрачных возможностей соскочить! Были предковы шпионы, были хорошие места, были нормальные работы. А может, он и их придумал, чтобы было ещë стыднее? Не считая непроверяемых гипотез, у него в арсенале было несколько фактов о прошедшем году: самые близкие друзья его накрячили и пропали, он пережил трип, трижды был с прожженной шлюхой без какой-либо защиты (супер-пресупернебесным чудом не получив от неë и венерического цветочка) и изрядно покалечил нескольких незнакомцев. Уоррен предполагал, что кто-то из них скончаться.        В ту ночь ему не спалось: за закрытыми глазами мелькал каждый выигранный раунд. Каждое стертое в труху лицо.

***

       Ничего не предвещало беды. Ни оставленный завтрак, ни вошедшие ровно в восемь две улыбающиеся морды. Они попросили закрыть глаза. По неясным причинам, за мгновения щелканья зажигалкой Уоррена не перемкнуло. Даже запах бисквита ничего беспечного и любопытствующего не разбудил; не представилось, что и как будет дальше. Это было бóльшим, чем бессонница. Ангел подумал, что им, как и ему, собственно, ни к чему понимать это - он должен и будет оказывать милость. И потому выбор оказался не велик.        — Уже чувствуешь груз старости на плечах? — спросил Хэнк, когда свечку задули.        — Определенно.        Он принял большой плотный конверт, не без скрытого восторга чувствуя как покалывает подушечках пальцев. Черная кожа блестела. Уоррен давно не держал в руках хорошей вещи – даже на изнанке ниточки не нашлось. Но он растаял не от этого – на спине были молнии. Две сверкающие полоски ровных зубчиков над лопатками. Не нужно было думать, где продают куртки для крылатых металлистов. И он не думал. Его гораздо больше волновало, сколько закройщик взял за это и куда более ценную услугу – молчание. Но куртка была слишком хороша, чтобы портить другим настроение. С примеркой помог Курт.        — Ну, каково? — он бы засмеялся, увидев наглую морду в больничной сорочке и дерзкой косухе, — Круто?        — Выглядишь потр-р-рясающе.        — Согласен. Просто шик.        От демона ему достался дар без нарядной обертки, но с ленточкой, красной. Пальцы вспотели, липли к тонкой бумаге. Нет, он был видел радио прежде – конкретно в этой не самой большой полуметаллической коробке Акаи было что-то. В ручке, неловко жмущейся к корпусу, в рифлёных динамиках, упорно смотрящих в пол, в рядах кнопок, что мелькали за взволнованной улыбкой. Глаза разбегались. Уортингтон не мог открыть рта, не мог даже толком подумать о том, что его так потрясло. Ощущения напоминали сон. Искрутив его, будто головоломку, отложить магнитофон юноша не торопился.        — Тебе нр-р-равится? Скажи, если что-то не так. Я пр-рисмотр-рю что-то др-р-ругое.        Ангел и в мыслях не посмеялся над его лепетом; он знал – открыв рот, ничего сильно увереннее не скажет. Повезëт, если язык не запутается.        — Хард на девяносто пятой и первой. Так, если вдруг забыл.        Глаза закатывались от сарказма. И этот взрослый, образованный человек делает ему замечания!        Зверь не остался на второй кусок торта – «дела» были вкуснее бисквитов. Впрочем, мальчишкам досталось больше, а больше всех, как ни странно, Курту. Умяв немногим меньше, чем Ангел, демон посиренел, и краски стало больше, стоило ему сказать:        — Вещь суперская. Спасибо.

***

       Упражнения убивали в нем человека. Тягать гантельки для школьников и крутить цветастую ерунду было хоть сколько-то занимательно – можно было погадать, сколько несчастных Ксавьеровских малышей осталось без досуга. Ручная нагрузка по скуке уступали ножной. Уоррен перекатывал резиновый ежик ступнями с предельной сосредоточенностью под установку бортиков для ходьбы и «Paranoid» и готовился взвыть. В стельках, которые он видел чаще собственных пальцев, ноги горели от пота. Ангелу было совсем не до ободряющих слов, когда после ортезов (В тот же день эмпирически выяснилось, что бренд «Икс» был у него даже на трусах) с колен проще было содрать кожу, чем дочесаться до успокоения. Не падая Змею на плечо и не ползая по перилам, он не чувствовал прогресса.        Покорно отслушивая лекции Хэнка о пользе небольших зарядок, он мечтал пойти. Пройти мимо тумбы, где лежали осточертевшие мешки с песком, стен, которые ему назидали обтирать спиной и боком, и окон. Ох, проклятая дыра в тюрьме! В нем было больше человеческого, чем в дурацкой раме, но при том Уоррен не чувствовал превосходства – окно смеялось над ним, провоцировало его зеленой свободой. И не выломать, и не выбраться.        Ему не нравилось, что остальные призывали выдохнуть. Они не понимали, что такого нестерпимого было в том, чтобы беспечно ожидать восстановления, а он, соответственно, не понимал, зачем переводить время на пролежни. Доводы точили камень его уверенности: Уоррен считал, что может и пойдёт раньше. Они бы не были так оптимистичны, будучи захороненным на целое лето в одной комнате.        Что ему нравилось, так это падать. Провал бил не столько по самооценке, сколько по верному демону. И хотя задевать крыльями что угодно было неприятно, он не отказывал в возможности поваляться на Курте всласть: отдавить или прижать, что подвернётся. Он совсем не противился. ''Ты совсем как перышко,'' - сказал Курт как-то раз. И почему-то ему всегда мерещилась в том необъяснимая нежность.        До поры до времени он вынашивал план вытащиться через Змея на улицу и не присел на уши только по одной причине. Его поручили слишком опытному массажисту. Мистер Гергуйки, ещë один приятель Профессора Икс, сразу дал понять, что не потерпит и намека на шутки. Он грянул как снег. Держать себя в узде рядом с ним было тяжко: то, что он при любой возможности пользовался третьим лицом, было всего-лишь первой ласточкой. Каждый сеанс Уортингтон глотал слезы – помимо отупляющей боли его рвало на части при мысли, что его профессионально бьет по промасленным ногам старик со смешной фамилией. Санитаров это тоже касалось. Малейшее подозрение на перенагрузку вызывало в нем бурю, и, увы, шишки доставались не только Зверю. Пройдя по дорожке лишних пару раз, ангел гадал, дернет ли человечек демона за хвост после словесной взбучки. Случись так, он держал наготове план вычленить заразу одиозными разговорчиками о его росте и росточке. Похожего знакомого Уоррен отстранил от себя так же – ничто так не ранило тренера, как вспоротые комплексы.        По правде говоря, он терпел Гергуйски не больше, чем остальные. Пусть это не слишком походило на оздоровительную процедуру, Уортингтон не собирался жаловаться – все лучше лежания и совсем уж телячьих притираний Змея или Зверя.        — Ещë немного и доктор решит, что некто хочет заработать косоглазие, — шипел мужичок, поглядывая за его лицом, как заправский вор. Иной раз Уоррен думал, что Чарльз Ксавьер имел странный вкус в друзьях и не менее чудную привычку тащить в дом того, кто быть притащенным не хочет.        Кроме небольшого выхода во дворик смотреть можно было только на поросший пятнами лоб.

***

       Лил дождь. Он был один не больше часа в тот вечер. Гроза пришла вместе с Куртом, и комната (не)намиг наполнилась светом.        Уоррен вдруг вспомнил, как накануне они крутили бегунок с металла на поп. Как Курт мерно раскачивался, называя это танцем, как он сам встал покорчиться, показывая настоящий танец. Хорошо, что Хэнк пришел только когда подпевать была очередь Змея. Если б это случилось, когда Ангел мяукал под «Ben», он бы голыми руками остановил планету и выставил непрошенного зрителя своего позора на обочину.        Он тонул в рутине и подготовке, и чертик был резиновой уточкой, что держала его на поверхности. Лондон был уже проплыт, на горизонте маячил Стейнбек.        — Не хочешь взять «Морского Волка»?        — Пр-р-ро что он?        — Это те же «Сердца трех», только не такие жизнеутверждающие, я бы сказал.        — И что это значит?        — Не помню книгу точно, но в фильм закончился жопой. Один из – их уже наклепали кучу.        Бес опять сел на подоконник. В нем отозвался азарт — их гляделки неимоверно увлекали.        — Фр-рэнсис не должен быть с Леонсией. Я пр-ротив этого. Славно, что они р-решили ситуацию с Генр-ри, но... Они же вообще не смотр-р-рятся вместе!        — Если не Леонсия, выбор невелик: или рыбы, или Генри.        — Зачем выбир-рать, если можно пр-р-росто писать пр-ро что-то действительно интер-р-ресное?        — Интерес не продашь, если он не запретен. Я так «Над пропастью во ржи» прочитал. Хрень редкостная.        — Не слышал об этом. Эр-р-ротика?        — Нет, просто какой-то говнюк прибил жука из-за этой книги, и об этом написали в газете.        — Это шутка такая?        Выражение его лица заставило ангела посмеяться.        — Про Джона Леннона слышал?        — Это он... прибил жука?        Уоррен подметил, как тонко оба раза Курт избежал неприятного выражения.        — Он из Битлз. Битлз-то ты знаешь?        — Кажется, да.        С тем же лицом демон мог сказать «кажется, нет» и сожалеть чуточку меньше. Уоррен вздохнул. На музыку после девяти наложили табу, да и где сейчас крутят этих динозавров? Не могло не печалить, сколько всего прошло мимо Курта и сколько – через, миновав массу. Интересно, он винит в этом кого-то конкретного? Уоррен бы на его месте так и поступил. Тем не менее, утираться бессилием Уортингтон не собирался: ради Вагнера стоило помечтать о дарении винила, сопутствующего проигрывателя. Стоило хотя бы представить, какого было бы стать той самой уточкой для того самого, забортного.        — Хочешь посмотреть фильм? — вдруг выдал Змей.        — Скоро комендантский час. Ты не потащишь сюда ящик.        — Nine, и в мыслях не было, — посмеиваясь, подхватил он. Даже в полутьме его улыбка казалась невинной, — Так, что скажешь?        — Чем дольше мы общаемся, тем сильнее тебя тянет на дно. Я в восторге.        — Только ничего не ешь, ладно?        — А что, телик на кухне?        — Тебя может выр-р-рвать. Пр-ридётся идти. В темноте. Одним.        — Меня это должно оттолкнуть? Патрульные есть?        — Не знаю, ещё не видел.        — Прекрасный повод выяснить наверняка.        Раздался хлопок.        Вместе с темными парами он едва ли не выкашлял часть легких, скатившись с дивана. Лицо компаньона стоило того, чтобы немного переборщить с видимой болью. Уоррен где-то слышал, что красота может выходить за пределы себя и становится настолько объемлющей, что еë нельзя было понять какой-то привычной категорией вроде «некрасиво», «очень красиво» или «мерзко». И противиться ей тоже было сложно. На ум ни шло ничего естественного.        Демон взволнованный и заботливый. Его лапы впервые показались горячее собственной кожи. "Наверное, это была не сера," - вдобавок подумал Ангел. Курта все-таки можно было описать, он просто ещë не подобрал нужных красок.        Хвостом включился светильник. Уортингтон напрягся, оказавшись в миг из стерильной палаты в проходном помещении. Хоть картины, растения и вездесущее дерево и внушали уют, в ворсе глубоко засела уличная пыль и дерн.        — Кто здесь ковры чистил?        — Мой др-р-руг, а что?        Даже нервная смешинка не уняла тревоги – Курт словно выжидал неприятный момент.        — Как ты?        — Так счастлив, что ноги не держат.        — Воды?        — Давай, — первее всего он хотел не надолго спровадить демона. Конечно, с тем, что Вагнер ушел не так далеко, чтобы потеряться из виду, вышла накладочка.        Уоррен храбро заполз на кушетку и, отвернувшись от света, привел дыхание в порядок. От какофонии запахов на обивке слегка выворачивало.        Гостиная казалась хорошо устроенной – в темноте он чудом различил простор стен и умеренный достаток. За неплотными шторами лоснились мягкие потемки, и тени от мебели, как листья, бегали по полу. У растений, кстати, не было цветков – видимо, аллергикам с генами везло больше всех. У углов коробки телевизора, редких кофейных столиков и шкафчиков и прочей домашней геометрии был какой-то особый блеск. Жутковатый, манящий. Немного паутины не помешало бы. "Наверное, склеп обнести не так стремно," - подумал Ангел, надеясь звучать достаточно громко.        Не считая шума Змея за аркой, ведущей в столовую, зала почти не дышала, не пугала шорохами и скрипами. Даже из коридоров не тянулись странные звуки. Наверное, при дневном свете антураж не выглядел по-английски холодно. О чем думал старик, расставляя напольные часы и книжные полки с цветным стеклом в ещë зелёном Содоме? Вопросы к хозяину дома множились с каждой подмеченной деталью; Уоррен надеялся, что мыслил достаточно громко. Хорошо, что хрусталь додумался не вывешивать.        Некстати вспомнились другие комнаты, что выглядели безупречно даже неубранными.        Курт молча протянул стакан, застав его таким. В желтых глазах тоскливо мерцало знакомое чувство. Уоррен рассчитывал, если потягивать воду с манерой, станет хоть немного веселее. Хотя бы не ему.        — И что же у нас в программе?        — Много документальных фильмов и мультиков на испанском... — он опустился перед ящичком с коллекцией кассет, — «Всë о Еве», «В джазе только девушки» и «Десять заповедей» тебе о чем-то говор-р-рят?        — Да: у Ксавьера динозавровские вкусы. Впрочем, о таких вещах не спорят. Есть что-то, чего ты не смотрел?        — Ну да.        — Удиви меня.        — Я ничего из этого не смотр-р-рел.        Брови грозились взлететь за черту лба.        — Ты хоть видик включить сможешь?        — Конечно. Навер-рное... — почесывая затылок, пробубнил Змей.        Удобно, что честь выпала не Уоррену. Неуклюжее знакомство с видеомагнитофоном обошлось без свидетелей ещё там, за океаном,.        — У тебя есть любимое кино? — стоило спросить «достаточно ли фильмов ты посмотрел, чтобы отличать хорошее от плохого и выделять фавориты», но Уоррену затея эта показалась несуразной. Очень девчачьей.        Глаза Змея сверкнули – он открыл рот, но на самом подходе проглотил звук. Растерянно хихикая, демон очень не скрытно соображал маленькую ложь.        — «Человек-слон».        — Неужели?        — Что-то не так?        — Не думал, что тебя привлекает пионерия кино.        — Не вр-редно иногда вспоминать о пр-р-рошлом.        — Да... Где мой старый добрый восемьдесят второй?        Он отвернул голову. Прищурившись, Уоррен разглядел улыбку. Интересно, можно ли назвать падшим демона? "Только если он такой, как Курт," - ответил себе парень. Но куда он движется? Проваливается к центру Земли или возвышается до человеческого? Ангелу хотелось верить, что они примерно на одной этической низине. Иначе они бы не встретились, правда же?        — А что тебе нр-р-равится? «Как укр-р-расть миллион»?        Шпилька стоила ему дрогнувшего уголка рта, но даже это – косой взгляд с праведного ханжеского пути – был каплей бальзама на сердце. Одно то, что Курту нравился фильм, о котором не так стыдно было приврать, нежели рассказать, было сокровищем. Сигналом, что не всë потеряно.        — Туше. Я как-то по «Гнездам кукушки».        О, он начал старательно вспоминать, строят ли они гнезда. Уоррен улыбнулся, хотя и замешательство на синем лице изрядно докучило.        — Это тоже пр-рикол какой-то?        — Как-нибудь узнаем. Не поверю, что у старика не завалялась кассетка.        Он выбрал «Джаз» и, наверное, солнце Уоррена было во льве: его шутки про дефицит хорошеньких блондинок попадали в цель – в живого человека, в чувствующего человека (хотя и излишне строгого: перекус Змей так и не поддержал). Ангел бы с охотой рассказал грязные байки про Мэрилин, но негаданно нежданно для себя притих. Дело было даже не в том, что он смотрел это в дюжинный раз. После половины они будто начали смотреть совершенно разное кино. Казалось, он прекрасно переносил мужчин в платьях. Казалось, он мог посмотреть ещë что-то из подобного жанра, бездумно чхав на режим свой и Уоррена, на риск быть пойманным. Казалось, самому Уоррену стало все равно на подъем, упражнения, ноги.        Казалось, его профиль освещали звезды. Кожа сделалась неземного оттенка.        — У тебя шрамы затягиваются, ты знал?

***

       С улицей, на удивление, его не прокатили ни Курт, ни Хэнк, ни – прости Господи – Гергуйски. В обсуждении спуска мальчики тактично предпочли традиционный спуск по нудным коридорам и лестницам простому скачку. Ему выдали коляску. Гнедую, чистую. Она навивала мысли о чем-то дряхлом и обвисшем, вроде морщинистой задницы до боли знакомого инвалида, хотя со слов Зверя поношенной не была.        Выйти из лазарета было так непривычно, что боязно. Вид у процессии был, будто юношу провожали в другой мир. Попытки раскрутить колеса пресекались тяжелым хватом. Но тревога рассеялась, не успели они доехать по безумно-пребезумно долгой скучной лестнице. Он всерьез подумывал сброситься, чтоб только не слышать шум клешни, двигающей коляску.        Уоррен не представлял, что прокат станет самой лакомой частью прогулки для него и сущим кошмаром для окружающих. По сравнению со скоростью лежачей туши, тарантайка летала. Уоррена пьянил почти прозрачный бриз в лицо и голоса, стремительно уходящие за спину. Он выскользнул у Зверя и Змея почти сразу, как приноровился. Ощущение пускай черепашьей скорости отбрасывало в незапамятные дни, когда можно было прыгнуть с небоскрёба, если надеть маску. Когда от щекотавших нос облаков оставалась холодная влага. Когда все проблемы можно было оставить на земле.        Санитары за ним не поспевали наверняка из жалости, выкрикивая предупреждения. Курт пытался схватить колесницу за ручки, возникая рядом от стены до стены, задрав хвост. Уоррен предполагал, что боялись не за него, а за всех мимоходящих, и подстегивал их страх любопытными взглядами ниже колен.        Так он, засмотревшись на чью-то обувь, всë же на кого-то повально наехал. Вагнер тот час бросился девушке на помощь.        — У тебя голова от жары спеклась?!        — Скорее уж песок в глаза попал, — узнав жертву аварии, съязвил Уоррен.        Злобу с ненавистью не перепутаешь. В гневе она походила на фурию. Не знай он еë или некоторых еë приятельниц, Ороро приглянулась бы ему этим. Понятностью. Но сейчас Ангел и близко не хотел быть рядом с тем, кого знал через конкретное, фиолетовое рукопожатие. Как следствие, он и не думал извиниться.        — Привет, Курт.        — Пр-ривет, Ор-рор-ро.        Он зыркнул на Уортингтона призывно.        — Ладно-ладно... Привет, Курт. Давно не виделись.        Уоррен не знал, куда смотреть: на голубые глаза, что взволнованно таращились на демона, на лапы, что касались еë предплечий, на губы, что шептали, все ли в порядке. Сразу как-то заныла нога. Ушибленная.        — Значит, дела идут хорошо?        — Да, — безразличное послышалось вместе с робким «Ja».        — Пр-риходи к нам, во двор-р-р, как освободишься, — после неловкой паузы спохватился Змей.        — У меня есть кое-какие дела. Ты знаешь... — она шутливо встала в стойку. И Курт улыбнулся ей. Уоррен уловил всë, что нужно.        — Ещë увидимся.        Маккой поспешил найти их, разминувшись с Монро в считанные мгновения. Но и его не пришлось долго терпеть: не отойдя от порога и десяти шагов, он оставил их ради зова своей голубки. Уоррен отвлекся от созерцаний, почувствовав резкий толчок со спины. Лицо Змея было чернее тучи и, когда послышалось «привет», с таким же выражением можно было и метать молнии, и кропить землю горьким дождем. Наверное, если б тропинка была тверже, они бы непременно набрали разгон. За тощей фигуркой никак было не разглядеть, пошла она за ними или нет.        Не успел мальчик попросить друга остыть, как его движения прояснились. Тихо не было – никак не с птицами, шелестом травы и отзвуком дорожного гула где-то вдали. Закрыть глаза на маленькую постную рожу было не так и сложно. И худшее в людях он умел игнорировать.        — Ты действительно нравишься Тучке, — откидываясь на спинку, лениво сказал Уоррен, — Не каждый, кто знает меня нынешним, захочет поздороваться – не то, что приближаться.        — Кажется, мы закр-рыли девчачий вопр-р-рос.        — Это дело вкуса; самое главное – не твоего и не моего. Это... круто.        — А когда это были девушки из церкви, значит, кр-руто не было?        — Я верю тому, что вижу, или в то, что звучит убедительно. Городские девчонки, что ходят в церковь, а не в торговый центр, – удивительно. То, что они соблазнились импозантным немцем, который... Я хочу сказать, если б я знал тебя более твердым и настойчивым, то не стал бы сомневаться.        Иного он не смог бы. Ангел остро почувствовал, что сказать россказни похожи на последний вымысел забитого мальчика, которому даже из жалости ничего не светит, было бы слишком даже для него. Курт не был ничтожеством, а значит, то о чем Уоррен когда-то имел гадость думать, не могло быть правдой.        — Это бы всë объяснило, — задумчиво произнес Змей. На миг показалось, будто он не рад быть замеченным.        Уортингтон притих. Как может человек, что пол жизни выступал на публике, так неохотно тянуться к вниманию?        — Скромность украшает. Хотя... Не представляю, как выглядел костюм Удивительного Попрыгуна и нуждался ли он в такой прелести, — он старался звучать буднично, — И в целом, это совершенно разные уровни. Они, — сказано вяло, — и она, — с чувством, — Тройки и трефовая дама. Серое небо и шторм, понимаешь?        У него была привычка опускать голову при смехе. Этот звук был негромким, явно неполным. Так взывают из воды пузырьки воздуха. "Значит, каламбуры твоë слабое место. Как я раньше не понял," - улыбаясь, подумал он.        — Мне под солнцем хор-р-рошо.        — Может, есть смысл называть тебя Одуванчиком?        — Ползущий Одуванчик как-то... не солидно звучит, не находишь?        — Не тогда, когда в команде есть ещë Тучка, Лисичка и Очкастый и Патлатый придурки. Не для меня по крайней мере.        — Ты забыл пр-ро кое-кого.        — Ах, да. Не разлей вода: Синяя Борода и Женщина-Дятел. Как думаешь, кого прикончат первым? Я ставлю на Дятелку; в тихом омуте ведь водятся, я прав?        — А как же Доктор-р Фауст?        — Да. Без него вы далеко не уедете.        Пока они петляли по дорожкам среди зеленого моря, не встретилось ни души. Уоррен выстоял право ехать самостоятельно. Не подходить к ограде было единым решением, даже причин называть не пришлось – иначе они бы узнали, что мотивы друг друга разнились.        Потому-то курс был взят на рощу. Солнце зайчиками пробивалось сквозь кроны. Ветер не свистел. Пахло липами. Стволы были такими большими, что было даже двум взрослым не объять. В тени ни души не встретилось. Уоррен казался себе маленьким, глядя вверх и прикидывая высоту ближайшей крепкой ветки.        — Гипотетически, как бы ты правда к этому отнеся? К тому, чтобы... породниться с Хэнком?        — Мне повезло быть с ним знакомым и тебе тоже, хоть пока ты этого не понимаешь. Если б только он давал мне кр-р-ров и пищу... Хэнк был бы замечательным отцом даже для такого, как я, — милость сменилась унынием, — Но оно того не стоит. Иногда... Она такая контр-ролир-рующая. Такая не пр-римир-римая... Р-рядом с ней не узнать покоя.        — Так, значит, он самый нормальный в Большой Тройке? — поспешил переменить русло разговора Уоррен, — У колясочника что, тоже тараканы в голове?        — Так и есть. На каждый завиток по букашке. На шутливое мерцание его глаза ответили огнем.        — Да как ты...! У тебя минута, чтобы извиниться, иначе я тебя раскатаю!        — Попр-робуй. С мной божья сила.        — А со мной чертово колесо!        Наверное, методичка Хэнка позволяла такие «драки», иначе бы его Курт не улыбался, бодро отскакивая от кряхтящего проводника, не щипался, еле отбиваясь от жестких хлопков куда придется, не вдыхал с голосом, с азартом. Демон усмехался, его лицо вдруг стало похожим на гримасу. Дурашливую, искреннюю. Думал ли он о Боге, что простит крошечную шалость, маленькую трещину в безвинном лике? Уоррену казалось, что в моменте он отвернулся от Него к солнцу        Он распалялся медленно, и потому мальчику хотелось подбросить углей.        — Только не хвост! Пожалуйста! Не тр-рогай хвост, нет!        Он придал смеху столько зловещности, сколько мог.        — Трепещи, придурок!        Каждая тычка стоила Ангелу усилий, но он упивался тем, как горячились мышцы – это было как ставший явью сон. Он бил ребром ладони, и только изредко замахивался левой.        — У меня за всю жизнь даже перхоти не было!        Наезжать было муторно – только последний тормоз не увернулся бы от такого.        — А ну замри! — выкрикнул мальчик, — Ты лохматая, вертлявая задница!        В какой-то момент импульс стал таким сильным, что он накинулся на беса. С немощными крыльями развернуться было в разы проще. Уоррен не сразу сообразил, что тот, шипя и посмеиваясь, пытался усадить его обратно. Спутавшись в резво дергающихся ногах и руках, что без силы отталкивали, что попадется, они быстро оказались на земле. Точнее, на земле был Вагнер – Уортингтон победоносно устроился ему поперек пояса.        — Может, тоже попробуешь пообзываться?        — Ты... Цыпленок!        — Ха! И этот парень говорит мне про солидность?        — Но ты же сам попр-росил!        Заливаясь распирающим смехом, он и не заметил пронзительного взгляда, в котором потухли все искорки.        — Можешь кое-что пообещать и... не уточнять ничего? — вдруг негромко заговорил Змей, — Если Мистик захочет поговор-рить с тобой, не слушай, ладно? Она умеет спутать мысли...        Улыбка его таяла, как мороженое на солнце. Ангел растерялся – на эфирных крыльях эйфории хоть носком коснуться земли было тяжко, что уж говорить про сосредоточенность.        Если б она собиралась нести одну лишь чушь, он бы не стал просить, верно? Уоррен не должен был узнать что-то о нем. "Насколько же чудовищен твой секрет? Почему она знает, а я не могу?" - размышлял ангел бесплодно. Вдруг остро захотелось выведать, просил ли он о подобном Питера, – и так же больно никогда не узнать.        — Глухота стоит столько же, сколько молчание, — веря, что радость ещë можно в него вдохнуть, бодро заявил юноша.        — И сколько же?        — А то ты не знаешь.        О слепоте, благо, торгов не шло. Хэнк наверняка что-то об этом знает. Быть может, ему изменила память или окрепшие ноги вселили спеси – он был уверен, что подход к мохнатой синей крепости найдется.        — Ты снова хочешь что-то посмотр-р-реть.        — Тебе нужны все мои услуги или только половина?        — C едой?        — И не вздумай торговаться.        — Хор-рошо. Хор-рошо...        Зря он боялся, что молчание будет неловким и светящегося демона больше не вернуть.        — Ты мог попр-росить что-то по-сер-р-рьезнее. Я посмотр-рел бы с тобой что-нибудь и за пр-росто так.        Уоррен усмехнулся.        — С дьяволом шутки плохи, — а в сердцах выстонал «Блять».

***

       Как вышло так, что он оказался один на один с зеркалом? Как болячки распахались от мыльной губки – даже не мочалки? Как Курт смог забыть бинты и отойти на минутку?        Он шевелил ими, безумно надеясь, что те не дрогнут. Длинные, бугристые, местами адски-красные, покрытые жесткой струпной корочкой, местами тусклые, синюшные – опухшие; они должны быть сами по себе. Они не его часть. Ангел вдруг подумал, что перья в его крови, в не его крови, в стали, были прекрасны. Редко не красивы, но всегда прекрасны; потому ли что прятали от всех – от самого Уоррена – мерзость.        Если не прижимать к спине, голые клешни складывались у макушки и проходили аккурат вдоль лица за плечи. Хорошо ещë, что кожа в немногих локусах, где осталась, не пошла гусем – только чесотки от ростка перьев ему не хватало до полного «счастья». Не то чтобы он без охоты разодрал в пух и прах имеющееся безобразие.        Он хотел видеть гордое лицо, которое не стыдно показать другим. В холодной доске стекла бледнел сердитый невротик с палками загрубевшего мяса за спиной. Признать, что таким же его видят остальные, было больно. Забинтованным, Уоррен наверняка выглядел ещë и жалко.        Неужели три месяца он провел так? Нераздавленный и нездоровый. Для него это была совершенно новая форма уродства. Распушить новые, обязательно большие и мягкие перья так же сильно, как вырезать их до основания и избавить спину от лишних костей. Всë, что угодно, только бы никто не трогал и не видел этого.        Пока крылья одевали в белое, Уоррен не решался посмотреть на своего героя. Курт не должен был посмотреть в ответ – не иначе, как увидел бы себя. Почему-то обидеть демона было даже хуже, чем позволить ему заботиться о себе.        "Надо отвлечься... " - думал ангел. Или причитал?        — Я хочу побыть один.        Словно скомандовали умереть. Курт хотел сделать шаг, но пол вдруг стал ему горячее раскаленных углей. Хвост дрожал. Самому даже показалось, что «Акаи» так громко не вещал.        — Ты пр-р-росишь уйти? — он не поднимал головы.        — О... — дошло, — Это не то, о чем ты подумал. Это не связано с тобой. Мне просто хочется тишины. Нужно подумать о кое-чем, что... меня волнует? Не знаю, не часто так себя чувствую. Естественно, я жду, что ты придешь. Позже.        Легче от того, что он подуспокоился, не стало. Неловкость душила Уоррена.        — Так... Ты увер-рен, что сможешь о себе позаботиться?        — Скажу больше: мне кажется, я смогу подойти и дать кое-кому напутственного пинка под хвост.        — Ладно... Ещë увидимся?        — Да. Веселись там.        — Позови меня когда-нибудь, — каждое слово давалось ему тяжко.        Ангел не понял, когда перестал смотреть в то место, где только что был Змей, и просто не отворачивал головы.        Осадок пустился по ветру – он уже предвосхищал встречу с массажистом, что случилась так скоро и быстро, что Уоррен не успел даже испугаться собственных мыслей, которые, не наступило ещë шести, начали его грызть.        Организм, видимо, отложил прирост перьев до лучших дней, и Уоррен не мог представить сколько ещë придется мучить себя и других. Вдруг маховые перья не отрастут? Что он будет делать с этими обрубками? Вернее, что он будет будет делать с обращенными на них взглядами? Как мерзость бродить по ночам вне фонарей до конца жизни юноша не собирался. В отчий дом ему путь с мясными культяпками заказан – они не настолько сильно хотели сохранить Уортингтоновскую кровь в достатке. Об улице не могло идти и речи. У Уоррена оставалось только одно убежище, и то не без оговорок про уязвленную гордость.        Как долго Ксавьерского терпения на него уйдет, прежде чем его не без радости выпроводят за порог? "Я вполне могу быть дружелюбным, если вокруг не будет слишком много идиотов," - задумался вдруг Ангел. Будут ли другие столь снисходительны и нелюбопытны, он размышлять не стал – огорчаться из-за мелочей было ни к чему.        Он снял липучки с груди и встал с кровати. Ширмы вернулись, только теперь уже они окружали ванный угол, едва прикрывая душевую лейку в сверкающем множестве ободков шланга. На вешалке снаружи висел его подарок. Шаркающими стариковскими шажками парень дошел до зеркала.        Вроде не слишком подозрительный горб. При неудобном ракурсе совсем не кажется, будто что-то не так. Долго корчиться не получалось. Каким бы вопиюще неправильным Уоррен не казался себе в отражении, сбросить куртку он не мог. В конце-концов именно манекен вышел посредственным, а не вещица.        Это его совсем не отвлекало. Брождение по лазарету, в общем-то, тоже – стрелки внимания просто опускались.        Доковыляв до окна, он разбудил в себе живой интерес – за стеклом гуляли мухи. Те, что поменьше, бегали, шевелились, сбивались в маленькие кучки и бегали вместе, а те, что были ближе к Уоррену, откисали на травке, влачились в компании и в то же время одиноко. В одном таком дуэте она рождала клубы искр и огня, а он смотрел ни то покорно, ни то покоренно. Вид у него было тщедушный – темные волосы слиплись, плечи задрались до ушей и ноги казались рахитными. Порода уличная до мозга костей. И что, казалось бы, можно было в нем найти?        Курта не было видно (ни в одном окне).        Он представил его рядом с заморышем – и демон брал во всем, что не касалось «культурного» разговора. Уоррен тут же вообразил, что его противник тоже с речью не дружит: если и знает фильмы, книги и истории, которых не знает его бес, то уж наверняка не картавит так же особенно. Вне всяких сомнений, неслепая девушка предпочла бы этому недоразумению Курта. Но при мысли, что пара у Змея может быть – что хуже, может уметь куда больше, чем несколько взрывчиков, Уортингтона охватило странное неудовольствие. Необъяснимое волнение, как перед грозой.        Он списал это на зависть и ожидаемую брезгливость к романтике. Двор походил на дышащую, зеленую тарелку, залитую розовеющим закатом. Не хватало только слащавой музычки.        В белом столике, безвременном храме унылых бумаг, Уоррен цветастых папок не нашёл. Про себя он похвалил Зверя за осторожность не хранить что-то важное рядом с его любопытным носом, но, конечно, не от всего сердца. Даже ключи от подсобки подальше запрятали, благоразумные сволочи. И так как прихоти устроить беспорядок почему-то не возникло, пришлось возвратиться на лежанку.        У худой подушки было потрясающее свойство навивать совсем не сононаводящие мыслишки. Наверное, перину сдергивали с очень тревожащегося гуся. Гуся, который жил в пещере. Может, для гуся остаться в укромной, добротно отделанной пещерке не так уж и плохо? Может, выход не в том, чтоб остаться, но в неоставлении себя? Могут ли холодные, каменные стены быть просто быть только пределом взгляда? Просто маленьким импульсом, который передается через слова. Это ведь выдумка. А он лишь гусь. И это, наверное, тоже предел взгляда.        Повертеть бы головой для разнообразия. Но Уоррен закрыл глаза. Другие стороны никуда не денутся, тем более, если он из тщеславных побуждений прежде не смотрел с них.        Рука нащупала магнитофон. Меньше минуты диктор тянул рекламу пред тем, как наполнить голову благословенной «Seek and Destroy». Душа возрождалась заклинаниями Ульриха. Однозначно, в нем что-то отзывалось звукам музыки. Ревущей, бьющей энергией, на первый взгляд беспорядочной музыкой. Шопена стоило отправить далеко и надолго – юная душа нуждалась не в свете, но в пламени. Он бежал по нервной системе, он вопреки природе наполнял мраком, из которого выходили решения: такие нелепые и безумные, какие только могут придумываться под подобным вдохновением. Уоррен чувствовал, что сможет и остаться здесь, и прогнуть родителей, словом, разрушить Карфаген, и настолько это ощущение было правдоподобным, что было бы глупо задуматься, как он это сделает.        Да, определённо, металл – колыбельная его отложенных проблем, если не целый реквием.        Когда на волне появились манящие Мотли, разум слегка прояснился. Уоррен понимал, что легенда о нём уже придумана. Похоронить его не могли и с размахом искать тоже – поднялись бы сплетни. Ему на руку объявится живым и рассказывать небылицы про какой-нибудь санаторий, куда он попал по какой-нибудь причине. Быть может, если настроения станут промутантскими к моменту, когда стоять он будет уверенно, получится приплести несчастную школочонку. ''Как неудобно не для меня всё обернётся,'' – представлял он с усладой. Интересно, они боялись? Хоть на миг два далёких сердца всколыхнула смута? Вспоминая, как она пред каждым гостем считала своим долгом им похвалиться, как он сухими, привыкшими к пожатиям и письму, руками пытался достать его с дерева, мальчик желал этого. Чтоб их настигла толика собственного страха.        В себя он пришел не раньше, чем минула половина десятого, потому что заиграл совсем уж допотопный джаз. Это был сон или мысли на яву? Он снял тревожку с кровати. В близи кнопки оказалась сетка микрофона.        — Ты нужен мне, — прозвучало взволнованно. С той стороны Ничто ответило Ничем, как бы он не прислушивался, — Пожалуйста... Ты спишь?        Причитая за неподобающий тон, Уоррен хотел было нажать снова, но темнота разверзлась всполохами и с гремучим звуком воплотилась в демона. Слезы от ядовитого дыма не помешали разглядеть, как он суматошно оборачивался и спешил распахнуть створки.        Сердце наполнилось теплом и, как ни странно, тишиной.        — Что, держал руку на пульсе? Признавайся, — чередуя с бурным кашлем, проговорил Ангел.        Глаза его сияли, как вычищенный цент, и как бы Курт не терялся в обстановке, будто был здесь впервые, задевая хвостом и наступая на всё подряд, было ясно как день – он счастлив невиданно.        — Голоден?        — Увы. Мой премилый дурачок оказался столь великодушен, что даже ради ужина меня не потревожил.        В лунном проблеске, освещавшим комнату, Уортингтон заметил фиолетовые уши. Стоило на миг возгордиться, как выяснилась настоящая причина его смущению.        — Я нашёл «Человека-Слона». Посмотр-р-рим?

***

       Ни в тот, ни в следующие разы их настигла полиция нравов. Можно было подумать, что ночью во всём поместье никого кроме них не существовало.        Он позволял себе обносить все шкафчики, до которых мог дотянуться. Курт не помогал, благочестиво закрывая глаза, и потому терзался непомерной виной, заглядываясь за просмотром на то, как приятель за обе щеки уплетал то сухой завтрак, то солённые крендельки, то мармелад с пастилой. Уоррен подумал, что ест неряшливо и жадно, как свинья, и наверняка продолжил бы вариться в небольшой неурядице, если б не воля случая.        У него заурчал живот. Это была концовка «Выпускника», и любой звук мог стать оглушительным. Пялиться, тем более спрашивать было чем-то из плебейского арсенала. Всё-таки юноша посмотрел. Падая на Вагнера, он никогда не чувствовал мягкости. Он был как длинная кость, не раздавшаяся ни в плечах, ни в бёдрах, обтянутая кожей. Ангел воображал его подрубашечное. Курт не мог быть субтильным. Все его мысли проистекали от этого – вспомнить, каким он видел его пару месяцев назад, не получалось. Прятал ли он шрамы под одеждой? Эта мысль развития не получила, потому что неизбежно вела его в нижнюю половину тела. Он начал думать о пушистом, твёрдом, подтянутом торсе не потому что тот его уделал, увёл девушку или оказался красивее.        Когда он отказался от предложенного арахиса, он всё-таки поинтересовался:        — Аллергия?        — Это соблазн. Я не могу.        — Это всего лишь орешки, которые в любом случае придётся доесть. Они двух долларов не стоят.        — Кого-то они могут по-настоящему пор-р-радовать.        — Я прикончил больше половины банки. Многовато радости на одного, не находишь?        Колебался, будто на кону было сокровище, и улыбался после, словно ничем не рисковал.        — Всегда думал, что, если съем что-нибудь вкусное, оно не достанется тому, кто заслужил его. По пр-р-равде сказать, мне всегда хотелось хотя бы попр-р-робовать... Помню, как в цир-рке появился аппар-р-рат сахар-р-рной ваты. Повар-р копил долго и, конечно, боялся, что мы со Стефаном что-то сломаем. Не пускал и близко. Кр-р-ричал.        — Вы часто что-то портили?        — Когда нам было по пять, мы р-р-раздавили клетку попугая шпр-рехшталмейстер-р-ра. Кр-расивая была птица, жаль улетела.        — Почему не попросил кого-то принести один рожок?        Умерив теплоту в голосе, но всё ещё с улыбкой демон сообщил:        — Herr Hetman сказал, что для лентяев и кор-рка хлебная пр-р-раздник. Я был довер-рчивым р-р-ребёнком.        — Что значит «был»?        Погруженный с головой в новую сторону Курта, он не понял, почему слышит тихий смех.        Заслуженность почти всю жизнь обходила его стороной; это слово он обычно слышал от глубоко несчастных людей. Парень понял, оказавшись на улице, на дне. Заслуженность относилась к желанной вещи, которая досталась другому: необъяснимо, почему и вещь становилась значимее, и тот другой. Больше, чем люди, которые хотели что-то заслужить, его злили те, кто стремился быть заслуженным; но, глядя, как демон опять тянется к вредной вкусности, ангел млел. ''Очевидно, хорошие акробаты компенсируют бездарность остальных,'' – мысленно подытожил Уоррен.        Крадясь обратно в темноте под его крепкой рукой (он, естественно, прощупал всю от кисти до дельтовидки неосознанно), Уортингтон думал. Иногда на него находила немыслимая для ситуации отрешённость, не отпускающая до самого утра. Он – константа в его дне. Он всё ещё проблема и её же решение? Стал ли он рутиной? Собственно, кто есть он? Устраивает ли его статус кво? Сны в такие думы были кромешными и быстрыми, что не нравилось ни сновидцу, ни его массажисту.        При свете дня он старался реже смотреть на Змея. Ничего сверх глаз в синяках он бы всё равно не увидел – да и то, судя по зеркалу, было не ново. На язык поглощалась пища, на ум – строчки какой-то бессмыслицы, на тело приходились бездушные касания. Хэнк приходил редко. На языке всё острее вертелся вопрос, на который почему-то страшно было услышать «нет».        Что с того, если Курт вовсе не хочет быть его другом? Их пути рано или поздно разойдутся. Демон снова вернётся к учебё, которая скорее всего затянется, а ангел покинет лазарет. Покинет школу. Вытекающая выгода снова занять причитающееся ему место дома как-то блекла.        — Ты погр-рустнел в последние дни. Не любишь осень?        В такие моменты начинало казаться, что Курт действительно не замечает слона в комнате. Уоррен был только рад притвориться, что то всего лишь муха.        — Не люблю, когда небо не чистое. Не любил. Сейчас... скажем, это не мои проблемы.        В один из одиноких вечеров, когда Курт смотался на проповедь, он ждал ночи, как спасения, перебирая одну частоту за другой. Знакомое забытие охватило его, стоило наткнутся на одиозно-пафосную «Revelation», и только он избавился от дряни в вещании, как тело расслабилось, голова очистилась, всё отлегло от сердца. Неудивительно, что их считают хренью. ''Благородный выродок оказался падок до забав тупых обывателей. Какая ирония,'' - мечтательно думал ангел, понимая, что вряд ли кто-то поверит в это.        Стоило преподнести какой-то подарок, когда расставание случится. Мучительно было сознавать, что он не сможет воспользоваться домом здесь или где-нибудь во Франконии. Но ведь развлечься Большая Тройка ему позволит? Один концерт никому не повредит, мир не рухнет. Кисс. Или ЭмДжей. От него останется послевкусие, как после не самого неприятного знакомства, и, быть может, это откроет его для Курта в новом свете.        Уоррена накрыло кипящее чувство стыда. Было унизительно думать так. Было невозможно так не думать.        В другой раз выяснилось, что иная жизнь в замке всё же существует. Она нашла их, не успел попкорн ещё остыть, как сова, выскользнув из коридора и затаившись в темном углу. Она подходила, игнорируя все попытки ангела отпугнуть взглядом. Вблизи силуэт казался ещё внушительнее, хотя выражение у неё было настороженным. ''Наверное, ведёт высшую математику,'' – подумал он почему-то. Гнетущая мелодия от кино ей шарма не придавала.        Курт среагировал на тычок быстро, радостно вдохнув. Девушка вынырнула из темноты, видя что ей приготовили место. Она чем-то напомнила ему и Бетти, и Кэнди. На него она смотрела недолго, растерянно, совсем не так, как бывшая всадница. У демона наверняка был дар очаровывать; не так, как это делали наглые мачо или таинственные прозаики, милые крохи или инородные существа. Не жеманясь Джин любовалась им, как любуются хорошим другом. Уоррен почесал коленку, когда она села справа к демону.        Они поглядывали друг на друга, как нашкодившие щенки, посмеиваясь. Вроде в сцене с превращением красотки в мерзкую старуху не было ничего увеселительного.        — Она патрулирует Опасную комнату и площадку. Если Профессор и знает, то против явно ничего не имеет, — её голос немного сипел, — И давно вы собираете такие ночёвки?        — А то ты не знаешь, — обжёг холодком Уоррен. Но, покосившись на Змея, примирительно предложил ей угощение.        — Стараюсь держать свои силы при себе.        — Понимаю.        Когда она потянулась к тарелке, крыло пошевелилось, воздевшись у обитателей дивана над головами. Хвост легонько стегнул Уоррена по тапку.        — Ты... выглядишь гораздо лучше.        — Так и есть. Полезно брать передышку от сражений, катастроф и песочных ванн. Злодей тоже должен быть супер, знаешь ли.        — Я р-рассказывал Джин о тебе, — напомнил о себе Змей. Интересно, кому предназначалось это оправдание.        — Значит, ты в курсе, что шучу я лучше, чем летаю.        Она хихикала, прикрыв рот. Всё же скромность красила девчонок не так, как мальчишек.        — Трудно быть самой крутой девчонкой в такой школе?        — Ну... Здесь большая конкуренция.        — «Конкуренция» – сильное слово. Будь тут ещё кто-то настолько талантливый, нас бы даже завербовать не успели.        Курт поморщился. Сложно было найти иные темы общие для разговора.        — Это какая-то привычка богачей – делать обидные комплименты?        — Так вот что ты рассказывал обо мне, хитрюга.        Демон снова напрягся. Сплетни о размере кошелька Уоррена мало интересовали и в прежние времена. Искренние обвинения против таких болтунов равносильны выстрелу себе в ногу. В самом деле, как можно стыдиться богатых родителей?        — Не переживай, я уже нашла свой золотник.        Теперь уже была очередь Уоррена смеяться. Его веселила её примерная улыбочка, его растерянный вид. Рассказать демону про золотоискательниц стоило, но не в женском обществе.        — Я тоже. Не так ли, дружище?        — Я имела ввиду личностный рост и развитие.        — Он тоже. Не так ли, др-ружище?        От улыбки сводило челюсть; она не слезла с лица, даже когда началась сцена с дверью, и впечатление наверняка слегка просадила. Уортингтону дико нравилось всё, что с ним происходило: от того, что прекрасная принцесса вместо заколдованной веретеницы нашла их, до того, что Джек Николсон приводил дракончика в немой ужас. Он дёргался, дышал спёрто. Для могучей телепатки Джин Грей проявляла удивительную этичность, позволяя ему бояться, а Уоррену думать о ней. ''Хорошо, что мы не познакомились раньше,'' – считал юноша. Отвернуть от себя интересную мышку было бы глупо, а поставить бесёнка в неловкое положение того более.        Просиживали диван до половины двенадцатого. Перед сном Ангел гадал, хватает ли Змею сил молиться при таком графике, а соседям рыжей – наглости иметь личную жизнь. Почему-то вера в совесть телепатов светила неярко. По его мнению, кто-то должен направлять поток умов и каждого по отдельности на случай каких-то отклонений. И марать в этом нервы Джин и ей подобные дети не были обязаны. ''Какой бы ад здесь был, если б колясочник контролировал каждого! – думал он, пялясь в потолок, - Удобно было б рекламировать эту шаражку и рекрутировать мутантов. А ещё говорят, что Магнито говнюк.''. Всё же он склонялся к тому, что Ксавьер был не настолько вынослив, чтоб днями напролёт выкорчёвывать странные мысли из голов детей или долгими сессиями сидеть в Церебро и делать то же самое быстрее. По крайней мере не в таком возрасте. И не в мире без ядерного оружия. Наверное, Профессор Икс чаще бывает в правительстве, чем в директорском кабинете, и даже в пребывание дома занимался самыми проблематичными кадрами – телепатами, что не могут себя контролировать.        ''Интересно, насколько всё плохо на практике,'' – пронеслось у него в голове перед сном.

***

       Часы возвращали его в давние-предавание времена, когда лазарет и его прихожане ещё были не изведаны. Воспоминания только казались безрадостными, и чем дольше он пялился над священный круг над дверями, тем яснее понимал. Они всё это время висели на стене, наблюдали, выждали, когда он заметит, как далеко убежали стрелки. Это было иррационально – это был замкнутый круг. Но почему эта нескончаемая череда закатов и рассветов подталкивала его к новому месяцу? Почему смена дня и ночи иррациональной не была? Почему нельзя было всего навсего выздороветь в лете? Это не так уж и много. Относительно.        Почему он улыбался, надеясь, что ангел ничего не поймёт? Когда Курт начал опаздывать (вернее, когда Уоррен таки заметил это, случайно проснувшись раньше), он всё сопоставил. Не спрашивая, мальчик тосковал по тихим, едва различимым приходам, что сменились заявлением шумным, не раньше девяти. Похудевшие мешки под глазами Змея оказались незаметной мелочью, утонувшей в водовороте других таких же бесполезных вещей и замучившей последние дни чесотке.        — Хотя бы в школу не нужно, — сказал как-то Зверь после завтрака. Почему-то именно он предупредил, что Вагнер опоздает. Почему-то у столь возвышенного хвостатого идиота не нашлось и горстки смелости, чтоб соврать в лицо.        — Такой себе плюс.        Уоррен лениво смотрел, как растёт стопка бледных тряпок на тумбочке. Подразумевалось, что он должен был знать о назначении одежёк, но смысл процесса как-то ускользнул прочь. Он, кажется, думал о том, как и когда Маккой успевал снимать мерки. Настроение не клонило его даже самым примитивным размышлениям.        — Ладно. Есть и другие хорошие новости.        — Что может быть лучше пропущенной школы?        — Восстановление почти трёх четвертей от поверхности всей кожи крыльев, вот что. Появление плакод придётся где-то на первую половину сентября.        Было непривычно видеть его так близко напротив. Он сидел на табурете с абсолютно пустыми, безбумажными руками. Это немного пугало.        — А я-то думал седовласку навсегда забрал папаша.        — Ты про Питера говоришь?        Ничто в миг не могло быть сказано достаточно независимо и гордо, и Уоррен готовился посинеть от печали.        — Он не приезжал ещё, насколько я знаю.        — Где же тогда Курт?        — Я же сказал, он выбирает предметы. С этого года он будет учиться по-настоящему.        Уортингтон опешил и, разумеется, ни на грош не поверил. Какие у него ещё могли быть друзья? ''Он что-то говорил о какой-то... Как же её звали... Юбилей?'' – вспоминал он сумбурно, нервно. Чем эта девчонка могла быть важнее Джин или Ороро?        — Один маленький секрет, и никогда больше я не пристану с этим. Что...        — Я не буду рассказывать его секреты.        Ему не понравилась не столько секундная бесцеремонность, сколько безукоризненная проницательность.        — Разве я хочу что-то от тебя услышать? Уши мои развлекает теперь эта прелесть, — бросая полюбовные взгляды на свою Акаи, проговорил он необычно бодро, — Может, я сам хочу рассказать секрет.        — Ты говоришь так, будто много знаешь.        — О, я знаю много. И он теперь тоже.        На него смотрели сверху вниз, потому что Уоррен сидел, оперевшись на локти и откинув подбородок. И ему нравилось видеть в этом взгляде сомнения. Особое удовольствие ему доставляла возможность скрестить ноги, невзначай покачать головой, прищуриться довольно – языком тела сказать то, что искрило меж ними в воздухе.        — Не хочу показаться грубым, но ты слегка переоцениваешь свои задатки к говорению, — не вставая, парировал Зверь.        Раскусил. И явно правильно. Наверное, Маккой считал добродетелью говорить с ним, пусть даже так нетепло. Не веря ни на йоту, он не стал бы так хмурится, а это значило, что юноша был в половине пути от желаемого. Усилий стоило не улыбаться.        — Я полон и других таланов, — с толикой небрежности продолжил Ангел, — Например, у меня просто превосходная память. Любую мелочь всегда держу наготове. Очень помогает, особенно в деловых переговорах.        Он вздохнул и выдохнул только закрыв лицо. Стальной крючок, что в миг попал куда-то в нутро, задёргался. Так делал и Уоррен Уортингтон. Младший. ''Интересно, насколько он старше Хэнка?'' - задумался вдруг мальчик.        — Знаешь, почему ты так зациклился на Курте? У него есть единственное достоинство, которым ты обделён.        — И что же это?        — Подумай. Твой интеллект без приукрас зашкаливающий.        По всем фронтам. Бесповоротно. Ощущение проигрыша свербило во рту.        — Если я всё правильно понял, Питер тебе тоже нравится.        — Ох... У тебя и с этим проблемы?        — Проблемы? О чём ты говоришь? У меня нет проблем. За все время пребывания здесь более-менее постоянно я вижу только две синие морды, и обе они сейчас, когда я почти здоров, но лежу в стационарном режиме, начали пропадать, какие у меня с того могут быть проблемы? — всё громче и громче говорил Уоррен. Какое-то время он искренне верил в это, замолчал даже для себя неожиданно, — Он хоть симпатичный?        Зверь тоже притих, наверное, из-за того, что все чувства проступили у мальчика на лице.        — Он ниже Курта.        — Слава богу.        Поймав смятённую, напряжённую перемену в его лице, Уоррен почувствовал смутное дежавю. Мужчина будто услышал печалящую новость. Возможно, когда Ксавьеру парализовало ноги, он пытался что-то сделать, что-то выдумать. Как он справился с тем, что все его замыслы встретили стену, нерушимую, большую?        — Можешь выходить вместо разминок в коридор. В сопровождении, конечно.        Это было правильным решением. Или закономерным следствием. И очевидно ему было легко согласиться на это. Мальчику стало немного завидно, и казалось, что желанная жизнь за стеной внезапно опостыла.        ''Может, действительно не изворачиваться, и просто отправить Магомеда к горе?'' - допустил он на миг. Ожидаемо мысли отбросили его в трущобы, что не жаловали промедления, в самое начало, где всё казалось непонимаемым. Где кто угодно мог запросто унизить, обманув или побив порой без продыху. Тогда уверенность была непомерной роскошью. Ангел вдруг понял, почему часы на стене его так ранили. Неужели он недостаточно медлил? В самом ли деле передышка ещё была необходима?        Уортингтон вздохнул, улыбнулся. Рисковать в другое время и другое место входило в привычку.        — А Джин тебе нравится? Она рыженькая. И девушка. Я могу подсуетится и что-нибудь придумать с очкариком.        — Очень любезно с твоей стороны, — ни то сдержанно, ни то сконфуженно заметил Зверь.        — С лысым, впрочем, тоже должен быть способ договориться. Он же не ставит вам палки в колёса, да?