das Wiederherstellung

[НАКАНУНЕ СЕНТЯБРЯ]        Школу наводнили ленты флажков и кусты воздушных шаров, что предвосхитили незнакомые лица. Они собирались в группки во дворе, иногда ловились провожатыми, иногда сами цеплялись за старших и проникали в здание. Они множились быстро. Двигались они с опаской и от любой рамы отшатывались так же искренне, как от чудовища. Не сказать, что все пришельцы были так же просты и понятны. Как-то раз Курту почудилось, что одну и ту же новенькую он видел в пяти разных местах менее чем за четверть часа.        Но интереснее всего было другое. Свободные минуты (незначительное время после завтрака, когда можно было подняться к себе «по лестнице») уходили на то, чтобы прицепиться к стене, почти над самым потолком, и с другими, кто мог позволить себе причуду ползать по поверхностям, смотреть, как движется река людей. Кто-то укоризненно говорил, что это занятие высокомерно, но Курт не слушал. В толпе было волнительно искать серебристую макушку, и любое нечто, сверкнувшее на миг, заставляло Вагнера присматриваться, улыбаться только одному ему видимому привидению. Но его, настоящего, всё не было.        Демон не считал, что одиночество его не гложет. Но почему-то другие мало помогали, как и мольбы за друга. Хандру, казалось, замечала только Джубили, и хотя видеть, не то же самое, что понимать, он был ей признателен.        — Как думаешь, к кому его подселят?        — Надеюсь, это будет тер-р-рпеливый человек. Или вполовину такой же музыкальный.        — Я, к слову, не видела, чтобы соседствовали разнополые парочки.        — Оно и пр-р-равильно, — задумавшись о чём-то далёком, ярком и ускользающем, ответил он.        — Не веришь в дружбу полов или в то, что гомосексуализм существует?        — Вер-р-рю, что у людей, живущих вместе, должно быть что-то общее.        — В этом есть смысл.        Она корчила рожицу, лениво сминая хлебные крошки. В такие мгновения он думал, как она похожа Джермейн, и умилялся.        — Я видел тебя в библиотеке.        — Боже мой! Это не моя библиотека! Её подбросили!        Она с нетерпением ждала, пока он закончит хихикать.        — Читаю «Ребекку».        — «Одиссея Капитана Блада». Мне нравятся пр-риключения.        — Из-за детективов они на третьем месте по популярности в нашем литклубе.        — А на пер-р-рвом что?        — Романтика. Любовная любовь. Сопли.        — Стоило догадаться, — тепло произнёс демон, — Что вы обычно делаете в этом клубе?        — Ну, я лично бухчу на романтику, когда её предлагают обсудить больше одного раза. Мы собираемся по выходным, день обсуждаем прочитанное, другой - выбираем, что будем читать. Мало того, что у нас группа небольшая, так некоторые ещё ходят, чтобы получить дополнительные баллы по литературе.        — Как к вам можно попасть?        — Поговорить с Главным Червём. Опережая вопрос, он не лидер, он просто как-то умудряется помнить вообще всё, что мы читаем. Ну, ещё он забавно злится, когда мы называем его Червём. Не так уж и сложно убедить его, что ты читаешь за идею. Познакомить?        Курт ничего не планировал, но представить это на миг оказалось до чёртиков сладко. Не молчать. Видеть кого-то близкого. Он старался игнорировать этот момент, но всё же Питер не смог бы заменить её (''Повезёт, если он вернётся,'' - почему-то подумалось ему не без тяжести). Стало дурно от неисчерпаемого чувства одиночества. Именно в тот миг, когда ломтик колбасы выскользнул из сэндвича, он вообразил себя, сидящим впереди, со всеми. Его словно толкали вилами к прянику. Не оставалось ничего, кроме как покачать головой, на что она пожала плечами.        — Слушай... что у тебя на лице?        Он протёр щеки и не найдя крошек на миг задумался. К лицу поднялась кровь.        — А что должно быть?        — Да как будто... усы? Странно. Раньше не замечала.

***

       Некоторые учителя оставили корпус старших ради малышей – в их числе был мистер Пикорри. В унисон с девушками-Икс Змей хотел, чтобы замена попалась полюбезнее. Но это было не самое главное. Юноша чувствовал, как с его репутацией происходило что-то странное: скоротечные предубеждения пришлым простить было легко, но с какой-то издёвкой на него поглядывали и ребята, с которыми он весь июнь просидел в одих и тех же кабинетах. Почти все они, как и Джубили с Ороро, должны были перейти в одиннадцатый. Он не решался спросить у подруг, аукнется ли ему это нехорошее предчувствие. ''В конце-концов, это просто взгляды,'' - успокаивал себя бес.        В кабинете, куда его затащили сложными разговорчиками, был всего один недостаток. Курта мучила жара. Солнце было в самом зените. Рейвен сделала большое одолжение, за всё собрание не сказав ничего сверх учительского долга, хотя и смотрела на него так, будто готовилась броситься и прибить. По биологии и истории ему назначали дополнительные часы, чтобы догнать текущий курс, вдобавок мягко объяснили, что прогуливанием баловаться даже при его положении вредно. ''Интересно, другие ощущают себя героями? Ощущают, будто делают что-то полезное?'' - размышлял он, пока бездумно кивал преподавателям.        После всего этого он долго чувствовал себя опустошенным. Ошибочно было бы подумать, что он соскучился по Профессору Икс.        По большей части он был счастлив. По утрам голова его находилась на подушке, а не на полу, часть дня сохла с Ангелом, другую – хлопотам о новом году, по вечерам ненадолго оставляла Христа и предавалась особому таинству на двоих, а по ночам мирно ждала утра. Нюанс, конечно, досаждал, но рассказы Джубили о проведенном лете за завтраком могли скрасить любую проблему.        Лишь один раз Курт очнулся без него, в холодном поту и сердцем в горле – в день, когда к их кино примкнула Джин. Кошмар быстро выветрился, но ощущение пойманности, а от того и стыда преследовали его какое-то время. Он не считал их секрет зазорным, по крайней мере не зазорнее других вещей, которые не им двоим могли показаться странными. Все же смотреть в глаза ей было не так сложно, как Ороро. Когда программу для нового года утвердили, кроме неë не нашлось человека, готового помочь забрать учебники из библиотеки (впрочем, как и человека, в этой помощи нуждавшегося).        В общем, жизнь его складывалась если не лучшим образом, то похожим на него. Об Уоррене он мог сказать то с натяжкой. Если б дело ограничилось тем, что он теперь заботиться о себе сам!        Однажды вечером он потерял его. Коечное бельë смято, ничего не порушено – похищение не угадывалось, но почему-то всё под кожей засвербило. Ангел стоял у лестницы. Он был одет. Курту было так непривычно видеть на его ногах тапки, что тревожка, обернутая на запястье, заметилась не сразу. Уортингтон смотрел вниз задумчиво, но вид его сразу стал каким-то отрешённым, когда обнаружился Змей.        — Ты напугал меня.        — Извиняюсь, — проворчал он, — Не нашел бумажки с ручкой.        — Куда ты идешь?        — Куда-нибудь.        — Это далеко?        — Может быть.        — Интер-ресно. Возьмешь с собой еду?        И туман на лице осел, плечи расслабились. Струнка посредь груди вздрогнула, он растерялся. А Уоррен отвёл взгляд.        — Вообще я планировал найти столовую.        — Я р-р-рад, что входил в эти планы.        На протянутую лапу ответили щипком, и Курт не задумываясь притворился, будто дискомфорт был значительным. Ангелу явно нравилось думать, что наглость - его заслуга, а демону, ясное дело, нравилось ловить за ним улыбки.        Ходить Уортингтона начал ощутимо увереннее, все реже и реже опираясь на него, и казалось, крылья совсем тому не мешали. Мистер Гергуйски говорил не напрягать икры, но пациент упорно старался шествовать медленно, как на показ, и осаниться. "Так ходят аристократы," - объяснял он. "Так не ходят все остальные," - понимал Змей, не задавая вопросов. Ему, честно сказать, что-то в такой походке даже нравилось, и, как бы он ни вглядывался в его ноги, сказать точно не мог что.        Меж тем они неторопливо минули пролет и приближались к кафетерию. При свете дня Уоррену всë казалось незнакомым: от бюстов президентов до неброско обрамленных картин. Как назло все истории Джубили про всë самое диковинное напрочь выветрились из синей головы. Но спутник как будто и не нуждался в школьных легендах, и потому они шли медленно, чтобы кое-кто успевал вдоволь покрутить головой.        — Совсем как в музее, — сказал он ни то с удивлением, ни то со скрытой насмешкой.        Ангел закатил глаза, когда дверь благородно отворили и пропустили вперёд синие руки. Крохи людей успели скопиться по углам. Из знакомых в столовой оказались только повара. Уоррен, подтолкнув его к близнецам, направился за дальний столик.        Поднос дали один, пока Змей не обнаружил, что не назвал свой номер. ''Трудно будет избавиться от привычки,'' - подумал он почему-то радостно.        Взгляды пришлых было легко спугнуть, и проблемы бы не было, если б дергающийся хвост не приманивал их обратно. Он присел поближе к Уортингтону.        — Здесь хор-рошо, когда совсем безлюдно.        — Не любишь, когда смотрят, как ты ешь?        — Меня отпугивают сильные запахи.        Усмешка пошатнула пол под лапами. Он ясно помнил, как утром надевал свежую футболку.        — А меня нет.        Хотя пустота в желудке его донимала вялостью и урчанием, он старался есть медленно, оглядываясь украдкой. Ничто в том, как он ест, не могло быть новым, в том числе розовеющие губы.        — Теперь понятно, куда средства Ксавьера уходят. Недурно.        Даже если б хлеб был с плесенью, а на котлете погрелись не две и не три мушки, демон бы согласился.        — Хэнк сказал, что я могу начать в десятом. Быть может, мы даже будем видеться, — закряхтев сообщил Уоррен, — Надеюсь, мне будет позволено сидеть рядом за завтраком и обедом.        — Конечно! — он повторился тише и сдержаннее.        Лицо его осталось беспристрастным, но бес почувствовал, как крыло задело спину. Совпадение, не иначе.

***

       Проповедь была о лени, то есть сюжета под собой не имела и понималась трудно. Жанна-Мари что-то объясняла полушепотом (некстати прижимаясь потеснее), из-за жары было душно, в веки будто залили свинец и – что было всего хуже – всë яснее проступал запах. И хотя они сидели поодаль других, Курт беспокоился, что не для него одного серная вонь затмила благовония. Мыслями он был на диване в прохладной полутьме – уже воспоминаниях, блаженных и совсем немного тайных. Конечно, в груди теплился стыд: негоже было вот так, неосознанно, приходить в дом Божий, и один лишь он заставлял Змея не закрывать глаза. Бес страшился не столько уснуть, сколько то, дать увидеть себя спящим в священном месте.        На сердитый, громкий уход девушки сразу после литургии Курт среагировал запоздало. Он сказал себе: «Я подойду и извинюсь» – он повторял и повторял это как мантру, уходя все глубже и глубже в мысли о вине, раскаянии, непрощении и всех людях и мутантов, что были изнемогающим мозгом связаны с ними, но пришел в чувство, когда плечо кто-то сжал.        Отец Патрик был обеспокоен им, и взгляд, полный молчаливого участия, отвел только сев рядом. У Профессора глаза были другие – пронизывающие, всевидяще снисходительные. Священник нравился ему как раз тем, что видел не намного больше, чем плоть и кровь. Плоть обычного мирянина и кровь с одной-другой причудой в гене.        — Ты последовал моему совету?        — Да, конечно.        — И, наверное, клевал носом, потому что тема была не самой увлекательной?        — Я бы не стал вас обманывать ни в коем случае. Я спал, пр-росто так много навалилось... Я тер-ряю др-р-рузей. Один очень далеко, мне нельзя знать где, потому что ему это может навр-редить; др-ругая пер-реходит в следующий класс, это значит, я целый год буду один...        — А как дела обстоят с ним?        — Не так плохо.        Змей устало улыбнулся. О нем можно было говорить долго.        — Я рад, что в исповедальне ты нуждаешься не так, как прежде. Это рост, сын мой.        Спорить не было сил. Доля правды в его словах была – он рос. Как корни. В темноте, тесноте и к тому же вширь.        — Тяжело было... Не так. Как вы пр-ришли к р-рукоположению? — Курт удивился собственной храбрости.        — Утратив. Вдовство было тяжелым испытанием, но хорошо, что я не успел оставить с ней тех, о ком бы сожалел. Я свой выход нашёл, — казалось, ему было легко говорить об этом, — Ты раздумываешь принять сан?        Превозмогая оболванивающую усталость, он смог удержать мысль. Еë питало чувство теплой тоски по маленькому мирку, полного незримого присутствия и покровительства, которой родился в первый раз, когда мать привела его в церковь.        — Я пр-р-рекрасно себя чувствую в хр-раме. Я бы очень хотел пр-рочесть на своем языке Новый Завет и понять каждую его часть... Недавно я составлял учебную пр-рогр-рамму на будущий год. Не то что бы я силен в познании; мне не стоит думать о какой-то особой, знаете, сер-рьезной р-работе... Ох, нет! Я не хочу обидеть вас! Я-я имею ввиду что-то земное, чем можно разжиться...        — Но разве ты уже не серьезно работаешь?        Его устами заговорил совершенно другой человек.        — Так Хэнк вам всë р-рассказал...        — Это своего рода служба. Особое дело. Оно пойдет нам на пользу.        Рука легла на плечо.        — Подумай хорошенько, прежде чем принимать решение. Мирская жизнь тоже не течет без Божьего промысла. Ты юн, Курт, и будущее твоë вовсе не беспросветно. Напрасно лишаться всех радостей так рано.        На ум сразу пришло что-то уютное, пушистое и ласковое, что демон когда-то пожелал вслух. Снять с себя тяжёлую пятерню оказалось непосильно. Курт посмотрел на деревянного Мессию над амвоном – Он в отличие от святого отца знал, кого демон обманул.        Честно говоря, больше всего на свете парень хотел оказаться в воде. Оставить рясы и овец на поверхности и растворится в сумеречной зоне.

***

       Первое число ничего координально не изменило. А он ждал этого.        Ждал, что после уроков услышит голос ангела. Ждал оплеухи от синей фурии за сделанное или несделанное. Ждал, что раскаленный, провонявший всем, чем можно и нельзя, воздух в церкви остудит хоть мало мальски понятная притча – и его сны его покинут хлеба, полночи и люди. Он ждал увидеть в них Стефана.        Всё казалось мелочным, кроме одного. Курт искренне считал, что спасение от скуки уже полпути в Школу, если, конечно, не прячется за углом сюрприза ради. И потому он ждал его. В раздевалке, на перекличке, в водовороте железных клешней и дожде из лазеров. За едой, за нарочным проходом коридоре, за дверью любого кабинета. Разговоры о том, где пропадает спидстер, громче шёпота и дальше их маленькой юной компашки не велись. Дежурно отнекиваться он не чурался даже от Джубили. Ничто из того не отзывалось в нём хотя бы малейшим сомнением.        Демон не заметил, как быстро оброс ерундой ненужной, неважной, немыслимой, в которой даже не разбирался. При всем желании ему было не вспомнить ни почему шипастый парень ведет себя как его знакомый, ни для чего Жанна-Мари каждый раз что-то шипит прямо в ухо. Он понял, что выпустил из рук и то, в чём когда-то преуспевал, когда завтраки и ужины доставлялись не благодаря нему. Курт не знал ничего о новой медсестре или медбрате.        ''Может, попросить Профессора стереть эти дни?'' – подумал он однажды, жуя безвкусный коул слоу.        И всё же что-то да случилось. Голова опустела, когда он, стоя перед белым столиком, читал протянутые Зверем бумаги. Рядом лежали квадраты одежды. Акаи тоже была приготовлена. Сумка с учебниками выпала.        — О, — удивлённо выдал Уоррен, — Только не говори, что и ты не принес подарка на новоселье.        — Отлично выглядишь...        — И изнутри тоже. Привет, кстати.        — Не надо корчить из себя зайку, — огрызнулся на него Уортингтон, — Мохнатый Мабузе всё это время считал, что у меня есть проблемы с гневом, из-за чего меня небезопасно подселять к кому-то, представляешь?        Не страждущий, не обездоленный. Больше нет. При взгляде на него без колебания можно было подумать, что в опоре тот не нуждался. Скроён заново, свободенздоров лишь с одним изъяном. Соблазн вгрызся в голову, как червь в спелое яблоко, – не рано ли? Может, ещё немного подождать?        — Хэнк, я хочу погово-р-р-рить с Уор-р-реном наедине.        Уоррен выглядел недоумённо.        — Без проблем.        Уоррен стал выглядеть недоумённее, когда в лазарете их осталось двое.        — Тепер-рь я могу попр-р-росить пр-рощения.        Обратной дороги не было. Он словно прирос к плитке.        — Я ожидал чего-то страшного.        Курт посмотрел правде в глаза сокрушённо и одновременно обнадёженно.        — Du hättest nicht wegen mir leiden oder verstümmelt werden sollen.        Множество слов рвалось из сухого горла, но никакая боль не могла перекрыть вострепетавшую радость – облегчение.        — Это стоило сказать ср-разу. Но мне тогда казалось, что слова тебе не помогут. Я пр-риходил, потому что хотел искупить боль, которую пр-ричинил; потому что мне казалось это пр-равильным... Я пр-р-росто не смог бы жить ещë с такой виной. Даже видя, как тебе было плохо от меня р-р-рядом, все р-равно я... Это было жестоко. Пр-р-рости меня. Я хотел бы, чтоб мы начали не с этого.        Он выглядел так, будто не выслушал, а сам озвучил что-то сокровенное.        — Умеешь настроение испортить, — негромко сказал Ангел, сжимая-разжимая ладони, — Мда... Складывается впечатление, будто всё это время я общался с каким-то мучителем.        Почувствовав, как глаза защекотала влага, Змей запретил себе делать вздох. Он и без того смотрел на него, как на заживо горящего.        — Я не держу зла. Давно в общем-то...        Не успел он понять что мягко похлопало по спине, как вдруг тёплое, чудесным образом не липкое тело сдавило его чуть ниже плеч. Стало как-то совсем не до воздуха. Хвост замер.        — И, хотя мои вкусы в меру изысканны, я... мало что поменял, будь такая возможность, — судя по голосу, он улыбался.        Кожу покалывало. Имя его так часто проносилось в голове, что кроме него было слышно кровь в ушах. Он чувствовал – прикоснётся, заденет хоть одну прядь, и не признаться себе в том, как это приятно, не получится.        Демон пригляделся: что в его руках было такого, чего не могли дать объятия ни брата, ни друга? Когда их глаза ожидаемо встретились, Курт испугался, что всё, что он испытывал (или что испытывало его?) отразилось на лице. А он уже сожалел; сожалел о том, что проворонил шанс прижать его к себе, задохнуться в непонятных чувствах и выставить их обоих в нетипичном свете, когда Зверь вернётся.

***

       Если об только Курт знал, как методично его будет мучить дисфория, он бы промолчал. Смириться с ерундой он мог бы – отторгать еду, которая прежде не вызывала неаппетит, было ему не впервой; про опоздания и говорить нечего. Но дела обстояли худо не только с пустяками.        Курт помнил, как Джубили, справедливо державшая обиду, выволочила его во двор, ссылаясь на его невыносимую бледность (а не на то, что тот был готов свернуться в ничто, лишь бы не смотреть, как пустующее место за их столом занимает чья-то сумка). И пока он гадал, какого цвета в таком случае становится его кожа, прохладный всполох, промчавшийся над длинным невысоким фонтаном, замочил его чуть ли не до плеч. Девушке повезло не меньше. Пыль взмыла со зловещим, хорошо знакомым смехом, свистевшем с разных сторон. Сердце радостно заклокотало где-то у гортани, когда молния, мелькнувшая впереди, налетела на них с объятьями.        Питер рассказывал про Геношу больше, чем того могли осилить их четыре уха. Планы и мутанты, земля и мутанты, мутанты и никого больше – Змей чувствовал, что это была лишь прелюдия, и не старался запоминать всё-всё. Скороход наверняка не откажется повторить эпопею о том, как команда сдвинула остров. Самое интересное началось, когда Максимофф достал из караманов горстку металлолома, бывшей армией жучков. ''Было невежливо отказываться от сувениров. Тем более если подразумевалось, что я про них ничего не знаю,'' – объяснял он, заходя в рентгеновский аппарат.        Хэнк предложил продолжить приватные разговорчики в «комнате Питера». Как оказалось, спальня действительно принадлежала отныне исключительно ему одному. Хотя и пустовало, в воздухе ещё витала аура Оливера Тоинби.        Друг не особенно бодро рассказывал про Эрика. В его рассказах он чаще прятался за шлемом, хотя и не выказывал страха перед телепатическими кадрами; он старался быть Эриком, когда лучше всего получался Магнито. ''Надо было видеть его лицо... У всех бывает, потеряешь что-то важное и нужное, а оно – под носом. Но вы можете представить лицо, когда это что-то найдёт тебя само?'' - говорил парень с плохо скрываемой насмешкой. В том, что его погружали в дела верхов не так увлечённо, звучало что-то уязвлённое и неуловимое. Курт никак не мог сообразить что такое мог сказать Леншерр, что могло заставить посмотреть на него свыше и одновременно ощутить тяжесть этой высоты.        И хотя демон помнил, что Мистик даже не словами вызвала в нём это же чувство, почему-то проще слушать его бесконечные истории не стало. Он какое-то время искренне считал, что это расплата за минутную слабость, ещё одно испытание.        Но даже когда говорить взялась Джубили, когда они смеялись, когда его рука, розовая, пятипалая, тёплая коснулась плеча, бес не ощутил облегчения. Он не отлипал от Питера до позднего вечера и, как бы не вглядывался, понять не мог, почему ничто в нём не понимает, что друг рядом. Наконец-то рядом.        Чего ещё он ждал? И почему не как прежде?        Его пугали мысли о том, что это ещё долго не кончится и, оглядываясь на лица друзей, он долго будет покусываться совестью за маленькую ложь. Притворяться, наверное, не так плохо, как портить близким настроение сам не зная чем. Джин ведь позволяла.        ''Нужно что-то сделать,'' - думал Курт, поднимаясь с колен каждые утро и вечер. И когда он уже почти решился поговорить со священником о первом ноября, он понял, что проблема была непозволительно близко.        Свет ладоней Жанны-Мари, очевидно, заставил желтые глаза как-то иначе замерцать. Ничего кроме извинений за минувшую неурядицу не должно было случится. Они стояли за оградой. Если б это видел кто-то ещё, демон бы умер от стыда. Он чувствовал себя опустошённым, и она, конечно, это заметила. Курт пообещал никогда не вспоминать об этом, и нарушил слово спустя несколько часов.        Он опять лёг на полу. Щипая розарий и глядя в потолок, где дрожал просвет от занавесок, хоронил долгую ночь. Дело было не в поцелуе. Дело было в том, что какую бы девушку он не представлял на её месте, он не чувствовал ничего, что не граничило бы с сожалением или отвращением.