das Wiederherstellung

[НА НЕДЕЛЕ]       Когда Уоррен открывал глаза, то не видел над собой потолка. За окном не было туч и впереди целый день ему не предстояло видеть лиц, которым что-то было нужно-нужно-нужно. Конечно же всё это существовало. Но в крови циркулировало немного окрыляющего, и он не мог не наслаждаться.       Ангел лучился больше обычного, ярче, будто думал, что ему кто-то может не поверить. ‘’Всё складывается, как нельзя лучше,’’ – на разный манер твердил он себе по любому поводу. А поводов было настолько немало, что в эти слова вросло что-то маниакальное.       Целых две встречи с Профессором Икс – это ещё цветочки: в первый раз он был радушен и мил, потому что надо было просто распорядиться о перезачислении, а сейчас точно что-то заподозрил, но промолчал то ли от большого такта, то ли по своим причинам. Уоррен не очень хотел оказаться загнанным в угол, но если по-другому оставаться в школе будет невозможно, в целом, «маленький шантаж можно и потерпеть, не особо-то и чужие люди». Уортингтон сильно сомневался, что, узнав про больные крылья или про сломанную шею, Ксавьер заставит сделать что-то мрачное – в принципе что этот мягкий дедок мог поручить ему что-то нелёгкое. Так и случилось: пребывая в неведении (Уоррен очень на это рассчитывал), он согласился отстёгивать за мытьё школьного автопарка.       И к счастью, и к несчастью Уортингтона, коллекция у старика большая. Прелестная (как антиквариат). У отца были похожие марки, и у друзей отца тоже. Никакой проблемы с ними не возникло – а если где он и посадил маленькую царапинку (или десять), то не получил нагоняя. Машинами Чарльза чаще пользовались Хэнк или Рэйвен, но даже так они пересеклись всего пару раз. Чаще всего он мыл машины других учителей; благо, те больше четырёх колёс позволить себе не могли. Смена его начиналась после ужина. На сытый желудок и занятые руки плохих мыслей в голову не шло. И Уоррену это нравилось.              Не то, чтобы он старался думать о чем-то таком. Всё было супер. Он не валял дурака, был в нормальной школе, с нормальными ребятами. Крыльям жилось так свободно, как никогда раньше. А ещё неподалёку всегда был Курт. Не круто ли?              Но показать зевакам или поклонницам навыки натирания винтажного железа в лучшем виде сразу не вышло. Меньше, чем через две недели до него долетела оплеуха из прошлого: прислали трубку и оплатили проведение телефона в комнату. Это видели все, об этом шептались почти его самого не стесняясь. Когда с того конца провода послышался взбешенный папа, Уоррен понял, что будет рвать не его, а рожу, которая его сдала. Эта рожа тоже, к слову, была им недовольна.       Они встретились в ресторанчике на окраине улицы Греймалкин. Нижняя граница роскоши, на меньшее этот человек просто не согласился бы. Шиноби выглядел так, словно ему скормили тухлую рыбу под видом свежей, а Уоррен отвечал ему холодом неслабым. Он не хотел терять друга, которого едва вернул, и простил бы ему учиненный позор и стыд, но только не то, ради чего они собрались здесь. Молчали долго. Конверт, протянутый Шоу, поставил на всём точку. Точнее крест.              — Я не забывал, — процедил Ангел.       В глазах собеседника блеснуло что-то пугающее, но не злое.       — А для Кортеза «письмо» будет? — поинтересовался он высокомерно, с большим недоверием.              И Уоррен, засунув руку глубоко под пальто (они сидели в помещении и так он успел малость свариться), достал ещё одно перо. Шиноби потянул за ним руку сквозь стол – Уортингтон проморгался и после был абсолютно уверен в том, что увидел.              — Я продолжу за ним приглядывать. Пока ты не вернёшься.       — Думаешь, я захочу?       — Разумеется захочешь. Автобусы, эти обноски и – что там ещё есть у нищеты? – не настолько хорошо, сколько не притворяйся.              Правда глаза резала. Потому что в автобусе (сиденья, конечно, оказались заняты) кто-то так и норовил прислониться к его плащику – в самой дешевой тряпке, которая великовата ровно на размер, ценности не было, но Уоррен всё равно не хотел, чтоб кто-то прижимался к его крыльям.              И ещё потому что его возвращение заметили. Не заметили бы, если б не вся эта его «аура», если б из новенького у него было только разрешение от родителей на выход и этот дурацкий плащ. Но жалеть было не о чем. Уоррен Уортингтон Третий мог выкупить всю школу и прилегающие участки, где новые корпуса ещё даже не замыслились. И это совершенно не было причиной для стыда. Наоборот.              Ангел гордился тем, что мог побаловать своих первых школьных друзей (и то, что они бы в ответ могли бы проявить благосклонность – приятный бонус). Он бы нацелил свою щедрость и на недрузей, если б те не смотрели на него с таким презрением, будто он голыми руками убил их родителей.              Оливер смотрел именно так. Джеймс «Варпатч» тоже, но это было ещё терпимо. Наверное, кто-нибудь ещё мог бы так на него посмотреть.              Его это нисколько не корёбило. Нисколько. Не корёбило бы ещё больше, если б его презирали за апокалипсис или за то, что случилось с Кэмероном.              Позвать сразу их всех для объяснения не получилось – к одной только Ирме он три перемены думал, как подступиться. Это просто смешно. Настолько смешно, что он едва ли держал лицо, содрагаясь внутри от волнения. ‘’Можно подумать, она меня бросит,’’ – фыркал Уоррен про себя. И всё вспоминал, что они просто друзья и что в Школе даже и близко не было того, кого бы Ирма Кукушка могла бы предпочесть.              И так, они встретились в библиотеке.              — Вы об Эмме Фрост что-нибудь знаете? — начал он издалека, прямо-таки из дебрей.              Ирма долго молчала. Она бросила (швырнула даже, наверное, сожалея о промахе) рюкзак и уселась рядом, сверля его взглядом. Уоррен обещал себе играть уверенного до последнего. С каждой секундой, пробегавшей между ними по столу, затея казалась глупее и глупее: было по-идиотски так всё начинать, было бесчестно всё-таки решить промолчать обо всём.              В её глазах читалось столько немого разочарования, сколько у одной девчонки быть не могло – и Уоррен знал, все пятеро смотрят на него вот так.       — Это какая-то звезда? Нишевая, наверное. Будь она звездой, мы бы знали. А почему спрашиваешь?       — Да я... видел еë пару раз. Вы очень похожи.       — Где же ты еë видел? В твоëм большом доме есть еë большой портрет? — под конец зазвенели оскорблённые нотки, угрожающие.       — Целых два, и один украшен бриллиантами.       Он рискнул улыбнуться. Но корка льда на её лице не треснула нисколько. Даже наоборот. Её прищур заставил содержимое желудка Уоррена устремиться вниз. В чем бы Ирма его не подозревала, это было правдой (даже то, что он не делал, а только видел). И он чувствовал, что против воли может сейчас признаться. ‘’Пиздец-пиздец-пиздец, – бесконечной лентой пробегало перед глазами. – Вот и помирился!’’.       — Ты заставил меня поволноваться, — она пошла в наступление.       — А их нет?       — Если б мои сестры что-то подумали, что ты знаешь лишнего, то не отстали бы так просто.              Мурашки пробежали по крыльям. И даже волоски кое-где привстали. Теперь разубедить его невозможно – что-то происходит прямо под носом.              — Ты падок на девичьи чары, Уоррен?       — Вопрос риторический.       — Тогда ты не заставишь меня залезть тебе в голову, и расскажешь всё сам?       — Я и собирался рассказать. Но просто кажется, тебе не очень интересно.       — Неправда. Не всех моих друзей выдёргивают на месяц богатые родители и варят в таких местах, где ещё знают о семье Фрост.              Она знала, что он понял. Повела его прямо на плаху. Медленно, с правильным настроением: он думал не о том, как выпутаться, а о том, какие страшные вещи могут заставить сделать с собой или с другими… Может, с теми, кто нравится, а может и просто с теми, кто рядом. С теми, кого он мог бы сейчас позвать на помощь (и тем приговорить).              Прокашлявшись, Ангел всё же решился тянуть до последнего:       — Так ты от их имени расследуешь?       — Они от моего. Потому что я знаю, что ты не глупый мальчишка. Ну и плюсом из нас всех мне одной проще рассказать что-то секретное.       — А как же Селеста?       Ирма поморщилась.       — А Селеста подслушивает.       — Привет, милашка, — нервно улыбнулся Уоррен, глядя на единственную собеседницу в упор, как вдруг за стеллажом послышалось:       — Я здесь!              И Селеста, нисколько не смущённая, не напряжённая присоединилась к столику.       Теперь перед ним и злой коп, и хороший. А на желудке всё ещё как-то скверно. ‘’Я ведь даже не знаю, какая у них фамилия… Кто они, что они и откуда…’’ – говорит он про себя. Но он смотрит – они ведь неплохие. Не злые. Не были ими.       — И так, Эмма Фрост, — сказали они синхронно.              Или глаза его обманывали и всё было ложью. ‘’Что бы со мной не сделали потом, я заслужил,’’ – смиренно подумал Уортингтон, выдыхая.              — Лично мы не знакомы. Я не мог еë знать, хотя что-то о ней в голове осталось. Не понимаю, почему… Я помню её друга отлично – Шоу. У нас семьи дружат. Я знаю его сына, несмотря на то, что... Да несмотря на всë! Я не знаю, откуда у Себастьяна Шоу дети одного со мной возраста. Себастьян умер за несколько лет до моего рождения. Собственно, и до рождения своего сына тоже.       — Почему ты уверен, что сынишка точно Себастьяновский?       — Себастьян воспитал его.       — Ты откуда знаешь?       — Я видел это! У нас отцы за стенкой И нет, я не ебнулся!              Кукушки переглянулись.              — Расскажешь о сынишке больше?       — Этот парень он от восточной подружки. И он терпеть не может Эмму Фрост. Не мог. Не знаю, не уверен, видел ли он её живой… Если б видел, то и я должен был, но у меня в голове пусто, — он говорил, слыша себя, и удивлялся тому, как внимательно и серьезно его слушали они. — Это не бред. Это какой-то парадокс. Шиноби знает, что она мертва, но он не знает, как это случилось. И когда тоже. И где её могила тоже не знает, и я не знаю. Черт, я даже не знаю сколько ещё мёртвых людей осталось у меня в памяти!       — Это единственный парадокс, который ты заметил?       — Вроде бы… Может быть, это какой-то заговор. Или глюк от моих витаминов для перьев, хах…              Кукушки снова переглянулись, как-то неясно и до ужаса многозначно.              — Этот Шиноби мог соврать всем о том, сколько ему лет, — осторожно предположила Селеста.       — Блять, я видел, как он растёт, на протяжении всей своей жизни. Даже если соврал, какой ему прок? Он не подельник заговорщиков. Как бы сильно стоящие за этим не хотели прибрать к себе деньги Шоу, Шиноби хотел замочить Себастьяна своими руками. И он бы уступил разве что Магнето, который... Которому он и уступил, но этого не знает.       В третий раз эффект был слабым. Ангел тряхнул крыльями и сел поудобнее, готовясь к чему-то… совершенно не опасному. Он успел даже оглянуться во время их «разговора»: никому дела не было.       — Либо вы знали каких-то других Себастьяна и Эмму, либо у вас в голове поковырялись.               Диагноз. Серьёзный, с лёгким сожалением. Уоррен не хотел этому верить – он своим словам, сказанным ранее, не верил уже. ‘’Что я несу? Мои доказательства – то, что я видел. Если видеть я теперь, оказывается, могу вообще что угодно, какой в этом всём смысл?’’              — К слову, как много знает об этом?       — Я только говорил с Шиноби. Он не общителен, так что... Если кто-то ещë и знает, то потому что сам заметил.       — Мы могли бы проверить, всë ли там в порядке. В твоей голове. И в его тоже, если ты изволишь нас познакомить.              Ирма посмотрела на него так, как обычно смотрела на учителя в классе, когда спрашивали всех, кроме неё. Когда её избегали, но она была неотвратимостью.       — Только если вам не наплевать на то, кто такая Эмма Фрост. Пожалуйста, — слишком поздно прикусив язык, ответил Уоррен. Плевать. Горделивым родился, горделивым и пропадёт.              К ней был прикован самый внимательный на свете взгляд. Она не походила на Эмму лишь чуть-чуть: нос выдавал (собственно, носы у всех Куккушек были такими, и даже притом глаза Уоррена улавливали легкие различия у каждой), да и едва показавшиеся корни были темнее длины. В остальном же – ледяная леди. Неприступная, сверкающая (может, этот свет они с Селестой как-то преломляли меж собой). Её глаза были грозными, но не внушали Уоррену страха. У Шиноби лицо двигалось точно так же за картами. Он вдруг вспомнил это удивительно ясно: как они мелкими сидели вдали от взрослых, и пытались угадать, у кого что на руках.              Странно как-то это всё. И то, что она действительно походила сразу на них обоих, и то, что Ангел думал о них, когда от небес его разделяло пара секунд и одна мучительная смерть.       — Не наплевать, — заключил он.       — Нет. А вот ты что-то прячешь.       — Это личное. Вообще никак не связано с Шоу или Фрост.       — Это настолько важно, что ты лезешь в дела других семей, чтобы не думать об этом.       — В моих кругах лезть не в своё дело – нормально. Особенно, когда речь идёт о компромате на своих будущих партнёров.       — И перед кем ты собрался шантажировать Шоу?       — Перед нашим общим психотерапевтом. Очевидно, он нам скоро понадобится.              Перья умиротворенно разгладились. Стирая пот со лба, он глянул вверх – куда-то сквозь потолок – с одним лишь словом на уме: «спасибо».              — Эта важная штука, которую ты прячешь… Она ведь про Курта?              Будто бита в спину прилетела. Как в подворотне, исподтишка. Он знал, что этой улыбке никто не поверит, но старался давить её так много и долго, как будто от этого ещё что-то зависело.              — Пожалуйста, только не развивай эту тему.              Сверкнули зубами они вместе, с торжеством. И могло показаться, что Селеста правда радовалась в отличие от её сестры. Ирма ухмылялась так, будто в руках у неё теперь был поводок от его крыльев.              — Зачем же ты вернулся, как не для этого? — сказала она.       — Я сам решу все... вопросы к нему.       — Ну тогда не проси нас заглянуть к нему в голову, как устанешь гадать, как подступиться.       — Хороший крючок. Нет, правда. Но даже и не надейтесь.       — Это было бы так просто. Просто представь. Никаких сомнений. Одни лишь сливки, если повезёт, или полная ясность, если… А может быть, мы найдём там, — она постучала по виску, — способ обойти догматы.              Уоррен из упрямства не стал представлять, как бы это было. А было бы это славно. В каждом уголочке, в каждой секунде. Сто́ило помечтать об этом у себя. Кукушки и без его фантазий выглядели довольно.              — Разболтаете, — сказал он, поставив точку на их сделке.       — Нам уже есть, что разболтать.       — Как жаль... И, наверное, мои подарки ни на что не повлияют.       Перед таким заходом – не устоять, Уортингтон знал не понаслышке. К моменту, когда они подошли к его двери, их был уже целый клин. Даже если б за Ирмой шли братья, их глаза сверкали бы точно так же. Несмотря на притворство, ребята были падки на чужую щедрость тоже.       Уоррен сам такой. Только его подарок – видеть их радость и тихонько закусывать губу от удовольствия знать, что это он причинил им приятность. И Кукушки отзывались щедро, посмеиваясь, будто он сам выбирал эти сумки. Незачем было их расстраивать.       Оливер догадался сразу, что Уоррен к подарку прилагал не руку, а глаз. Но, кажется, скуксился не от этого.       — А где твой блаженненький? — безразлично пролистывая «Снежных птиц», полюбопытствовал Оливер, не поднимая глаз.       — Спасает мир, ничего интересного. А что? Приревновал?       — Пошëл ты. Такого кидалова, как ты, Цыпа, ещë поискать.       Его будто спалили за чем-то… Чем-то, у чего не было определения, но был запах – стыда, запрета и чего-то украденного. Украденного у Уоррена и того мальчика, которого он сжал в объятиях, переступив порог.       — Курт был моим санитаром всë лето. Единственным, кому было не наплевать. Я был рад увидеть знакомое лицо.              Оправдание жалкое. Даже голос дрогнул.              — А я был твоим соседом месяц. Если ты, конечно, помнишь.       Надо было просто признать. Ещё один преданный друг, подведённый друг. ‘’С Куртом не так, как с Элизабет!’’ – хотелось возразить. Но почему-то он терпел. Что-то мешало сказать именно это.       — В моей старой школе таких ребят – таких, как мы! – не встретить. Я скучал. Я скучал по всем здесь.       Оливер не впечатлился. В нём всё кричало – «проваливай». Может, к Курту, может, к тем «злым ребятам, которые прохода не давали». Он не хотел видеть его в своей комнате, за столиком с собой в кафетерии, да даже бы в коридоре не потерпел бы. Наверное, ступи Уоррен за порог, его подарок тут же полетел бы на помойку. Он был прав. Справедлив до боли. Становилось не по себе от мысли, что таким должен был быть каждый.       — Сменил имидж? — угрюмо спросил Оливер, всё-таки разок покосившись.       — Оу. Тебе стоит открыть разум для чего-то нового. Или Табита бросит тебя, раньше, чем ты снимешь еë лифак, — проблеск надежды затух тут же. И сразу же стало ясно: ему совсем не хочет, чтоб его не прощали. — Ладно, знаю, переборщил. Прости. Я немного суматошно собирался вот и не предупредил.       На него редко смотрели, как на дерьмо, и каждый такой раз он запоминал. Оливер смотрел долго. Наверное, он уже решил, что делать, просто мучил его. Уоррена снедало изнутри. Заслужил, абсолютно заслужил. «Заслужил» бесповоротно отпечаталось на нём, когда прозвучала эта сладкая удобная ложь.       — Со мной последнее время столько херни происходит…       — Карма, наверное.       Крепкий тычок под ребра выбил из Уоррена кривой выдох. Теперь Оливер улыбался.        Уортингтон позже поймёт, что его не простили до конца. Как раз в тот момент, когда рядом оказались его девочки, чтоб можно было покудахтать: «Курт, Курт, давай обнимемся, Курт».              Он прятал стыдливость, пока и вовсе не привык к новой дежурной шутке.              А вот что притералось долго, так это он. Лучше бы он приходил во снах – у Уоррена сердце падало в пятки, когда он видел что-то отдалённо похожее на него в толпе. Те же очки, те же волосы, и даже похожую фигуру он избегал всеми силами. Либо злился. Так сильно, что кожа на спине рвалась, и на одном из уроков это стало проблемой, потому что потрескалась и одежда.              Хэнк долго молчал. ‘’Ксавьер всё ему рассказал. Он точно не стал умалчивать об опасном ученике,’’ – думал про себя Уоррен, потряхивая крылом нервно. Кровь не перестала бурлить, когда он заметил в его руках сверкающее перо. Металлическое. Чистое, на первый взгляд.              До первого мазка, который спустили в пробирку. И потом ещё полчаса исследовали.       — Две новости, обе хорошие. Ты невосприимчив к яду, который вырабатывают перья. А вторая: чтоб они больше не превращались, пока лучше тебе держать себя в руках. Посоветую больше, когда разберусь, что с этим делать.              В руках. Были бы руки чисты.       В тот день он сидел допоздна, переписывая конспекты пропущенных уроков. Переписывал и думал, в какой порочный круг он попался. Не просто «злюсь, потому что крылья закаляются, а те закаляются, потому что злюсь». Злюсь, потому что не имею права злиться после всего, что сделал; злюсь, потому что становлюсь опасным, таким же, каким был в тот момент; злюсь тогда, когда рядом дорогие люди, когда рядом Курт – с ним хуже чем, со всеми вместе взятыми, потому что если пытаться прятать это, то всё становится точно так же, как было очень-очень давно с кое-кем другим. Тону в злобе. Не могу просто взять и улететь. Боюсь всего того, что способен ощутить; боюсь себя.              ‘’Может, в этой конторке есть или будет кто-то похуже меня. Тогда уж на втором месте и не так страшно будет…’’ – успокаивал он себя, пялясь в потолок.              Он не рассчитывал уснуть. Не с такими мыслями, не в таком положении. Но всё-таки организм проиграл: Уоррен остаток ночи наблюдал кошмары.              Ужасы свелись к Курту. Он стоял перед глазами: в очках, с нелепой шевелюрой, и костюмом, который никогда бы не надел. Два тёмных пятна за спиной были ни то крыльями, ни то чьими-то профилями, в них не хотелось всматриваться. В чужой шкуре (а может в чужих?) змей выглядел неестественно. Даже выражение лица было не своим. Но отвернуться от так просто было нельзя.              Почему из всех людей на свете это должен быть он? Доброе сердце, отзывчивое, мягкое. Как червь вгрызлось в грудь, пока было можно; глупый червячок. Милый червячок. Он не был непогрешим, он особенный друг, он относится к нему отвратительно, а он смотрит сияющими глазами. В них правда? Или он врёт? Как долго он будет врать, если врёт? Почему когда Уоррен думает о нём самое худшее, он всё ещё так прекрасен?              Вживую выискать подвох – гиблое дело, но донельзя созерцательное. За панелью управления открывался потрясающий вид на Опасную Комнату. Какая там аэротруба за спиной? У него герои как на ладони. Отрабатывают один из сценариев угроз. Защищают. Спасают обычных людей.              Делают всё то же, что и Уоррен когда-то, только наоборот.              — Может, снимем мне балласт с тренировки? Цепкого, чтоб точно удержался.              Хэнк на миг оторвался от колибровки аэротрубы, по памяти расценивая вес каждого подопечного. И вдруг кивнул. Без подтекста, совершенно простенько кивнул. Может, Зверь был слишком умным для скользких шуток или слишком взрослым. Но что было важнее, он вскоре с облегчением (он что, спас его?) привёл Курта.              И оставил их вдвоём, отойдя за панель управления.              — Привет, — сказал ангел, розовея до ушей.       — Пр-р-ривет, — ответил демон, улыбаясь и глаз не сводя.              Руки, наспех обтертые об униформу, дрожали, но когда Уоррен сжал их… Всё стало каким-то незначительным.              Прозвучала команда держаться. Вентилятор зашумел, поднялось марево. Свой пульс нельзя было услышать. Когда Уоррен почувствовал, что ноги оторвались от пола, крылья аккуратно раскрылись. И стало ещё легче. Курт взглянул вопросительно и на кивок потянул на себя, из сопла. Сильнейший поток воздуха поднял Уоррену ноги. Он воспарил.              Это был ненастоящий полёт. Имитация. Как вирус в прививке. Но, видит Бог, Уоррен был на седьмом небе.              Нет. Курт будет Куртом. Кем-то совершенно новым в его жизни.