Живые

Небо совсем хмурое, тяжелые тучи застилают собой все пространство, не оставляя просветов, а на асфальт хаотично приземляются капельки дождя. Перед глазами мелькают чужие зонты, спешно раскрывающиеся людьми в страхе намокнуть. Адам непроизвольно кривится в ухмылке: не этого им стоит бояться. Он подходит к ближайшей остановке и опирается о внешнюю стену, подставляясь под дождь. Вокруг столько людей. Ему спокойно здесь, в центре оживленной толпы. Он даже зачем-то заговаривает с рядом стоящей женщиной в аккуратном пальто, выдает первую пришедшую на ум глупость про «прекрасную погоду», но его попытка пресекается. Адам хмыкает, не очень-то тихо бормоча под нос о «зажравшихся мажорах», и снова поднимает взгляд к небу. «Я живой, — звучит в голове не своим голосом да так странно звучит, что даже не сразу воспринимается. — Да… живой. Я, блять, живой.» Чужие взгляды иногда останавливаются на нем, внимательно изучая. «Да, ублюдки, я восстал из ада» — хочет ответить Адам, но ему быстро становится плевать. Он провел в больнице так много времени, что кажется, будто постарел лет на десять. Теперь он, наконец, может снова увидеть мир, не заключенный в четырех стенах. И, если быть честным, Адам не думал, что это будет так тяжело. В собственную квартирку возвращаться совершенно не хочется. Парень невольно вздрагивает и нервно почесывает нос, вспоминая последний эпизод в квартире до попадания в комнату ужаса. Кто-то даже подходит и интересуется, все ли в порядке, заметив наверняка растерянный вид дрожащего парня в расстегнутой куртке. И Адам даже отвечает. На удивление вежливо, спокойно, голос тихий, хриплый — сорванный в предсмертной агонии. По крайней мере, Фолкнер был уверен, что мертв, когда его нашли и спасли. Последние секунды пребывания в комнате ада до сих пор похожи на страшный сон. Хочется закурить. Врачи запретили, но Фолкнера никогда не останавливали запреты. Сейчас он закурил бы с большим удовольствием, с таким же задором показывая врачам средний палец, будь в кармане хоть копейка на желанную пачку. Хотя одного врача он бы не послал. И как же, черт возьми, хочется увидеть его сейчас. Он вдруг ныряет рукой в карман уже насквозь промокшей куртки и, нащупав небольшую картонку, чуть ли не вслух облегченно выдыхает, выуживая ту из кармана. «Лоуренс Гордон… Хм…»

***

— Привет, Адам. Ты слышишь меня? Перед глазами по-прежнему мелькают пятна, и только через некоторое время в размытом образе вырисовывается знакомая фигура. Как только Фолкнер осознает, кто перед ним, его тут же охватывает паника. Но приступ быстро проходит, когда мысли более-менее приходят в порядок. — Ты ушел… — он вдруг хватает гостя за рукав пиджака. — Ты просто ушел… оставил меня умирать! Заметив совсем раскрасневшиеся глаза парня и поняв, что тот чуть ли не плачет, Лоуренс чуть отдаляется и неуклюже поправляет галстук. Адам следит своим расфокусированным взглядом за каждым его движением. Гордон смотрит на него внимательно и у самого мужчины губы начинают подрагивать. — Прости, Адам, — спокойно, даже как-то смиренно произносит Лоуренс на выдохе. Фолкнера это только больше злит, но руки больше не сжимают в ярости белую простынь. Теперь он только смотрит растерянно, и терпкая слеза обжигает его щеку. Он вновь хватает Лоуренса за руку, боясь снова остаться в одиночестве. — Не уходи, — просит севшим голосом, смотря в глаза, тон его почти умоляющий. — Пожалуйста. Гордон кивает и садится рядом. Он чувствует вину перед этим человеком, хоть и понимает, что виноват в произошедшем не больше, чем сам Адам. Сейчас фотограф выглядит еще растеряннее, чем когда он видел его последний раз с разукрашенной кровью пулей в плече. Сам Лоуренс до сих пор пытается бороться с последствиями травмирующего прошлого, что уж говорить о совсем молодом парне. Наверняка тот еще не скоро оправится от произошедшего. — Сколько… как долго я был там? — Пару дней. Я сам не все помню. Теперь, когда Адам понимает, что Лоуренс по-прежнему сидит рядом и не собирается уходить, он позволяет себе закрыть болящие глаза. — Говори со мной… Просто, блять, не молчи, — требует Адам и тут же осознает, как же жалко сейчас выглядит. Наверняка у врача есть дела поважнее, кроме как возиться с человеком, который некогда беспринципно продавал подробности его личной жизни. — Я здесь, — однако же отвечает Гордон, и Адаму становится спокойнее. Он понимает, что теперь в безопасности. Ведь однажды Док уже спас его. Говорить Фолкнеру тяжело, поэтому в основном говорит Лоуренс, пока не замечает, что фотограф безмятежно похрапывает. Гордон тихо поднимается и идет к выходу. Ему думается, что нужно приходить чаще, и он даже обещает себе выделить на это место в своем фиксированном распорядке дня. Чуть подумав, он задерживается, чтобы положить на прикроватную тумбочку свою визитку.

***

— Эй, привет, это Адам. Прежде чем ты бросишь трубку, хочу тебе сказать, что меня только что выписали из больницы, а я стою под проливным дождем в расстегнутой куртке и скоро сдохну если не от холода, то от сигаретного дыма. Ты же не хочешь брать грех на душу? — на одном дыхании выдает Фолкнер, и сказанное правдоподобно подкрепляется его дрожащим голосом. — Знаешь, есть одна проблемка, — спокойно отвечают на том конце, но Адам слышит в этой фразе усмешку. — Я тоже сейчас на улице, и здесь совсем не ливень. А еще ты сам жаловался, что не на что покупать сигареты. — Хэй, притормози, — в своей манере начинает фотограф, включая режим ничего не понимающего идиота и явно получая от этого кайф. — Во-первых, я не говорил, что курю, я лишь упомянул сигаретный дым, во-вторых, наверняка ты вышел не так давно, потому что пару минут назад здесь был всемирный потоп, в-третьих… — Ладно-ладно, убедил, — смеется в трубку Лоуренс, и у Фолкнера на лице отчего-то расползается идиотская улыбка. — Что ж, можно встретиться. Когда тебе удобно? Адам теряется в ответе, потому что «прямо сейчас» прозвучит странно, так же, как и «мне плевать, я просто боюсь возвращаться в собственный дом». — Если тебе не принципиально, — расценив затянувшуюся паузу по-своему, говорит Гордон, — можем встретиться через час в кафе около твоей больницы. — Замечате… то есть, да, сойдет. — Значит, до встречи, — Адаму кажется, что тон Лоуренса теплеет. — Ага, — мычит он и отключается. До кафе Фолкнер добирается в считанные минуты, потому что далеко от больницы он так и не ушел. «Так получается, он знал, что я здесь. Проницательный говнюк.» Сев за один из столиков, Адам стал ждать, параллельно разгребая тонны мыслей, осаждающих его голову. Произошедшее кардинально изменило его жизнь. Конечно, он ведь почти умер. И кому есть дело? Ну, умер бы он, и что? Его бывшая девушка даже не пришла бы поглядеть на могилку, а родители наверняка даже не сразу узнали бы, но когда все же увидели бы в новостях, то изобразили бы траур, чтобы через пару дней все снова вернулось на круги своя. Потому что его существование не меняет ровным счетом ничего. Вряд ли смерть еле сводящего концы с концами фотографа, некогда зарабатывающего на жизнь копанием в чужом нижнем белье, вызовет хоть у кого-то тоску. Адам почти ложится на столик, подпирая голову рукой. Он знает свой характер, и что тот — не подарок. Но ведь Лоуренс понял его. Мог убить сотней способов, но не убил, поставив его жизнь превыше спасения семьи. «Да-а, это было бы так поэтично, если бы в конце концов он не ткнул мне в лицо пистолетом.» Конечно, Адам не винит его. Да и смысла нет ненавидеть человека, который тебя спас, а теперь вообще единственный, кому на тебя не плевать. Тем временем колокольчики над дверью приветственно зазвенели, и знакомая фигура в черном пиджаке и аккуратно заправленном галстуке шагнула внутрь, хромая. Адам помахал ему рукой. — Ну здравствуй, мистер у-меня-все-просто-идеально-и-об-этом-должны-знать-все, — говорит парень как бы с презрением, когда они пожимают друг другу руки. — Слушай, если ты один раз придешь в мятой рубашке, я думаю, твоя жена скажет тебе спасибо. — Мы развелись. Лоуренс приземляется напротив и пожимает плечами как ни в чем не бывало. Фолкнер в миг делается озабоченным, удивленно хлопая ртом. — А… почему? — Как ты уже выяснил, наши отношения нельзя было назвать счастливыми, — говорит Гордон, исподлобья поглядывая на смутившегося парня. — После того ужаса, что они с Даяной пережили, Элисон побоялась находиться рядом со мной. Не отрицаю, что так оно и есть, но это похоже просто на удобный предлог, чтобы прекратить недоразумение, называемое счастливым семейным союзом. — Да уж, — не зная, как реагировать, протянул Адам. — Знаешь... Даяне так будет проще. Лучше добровольно разойтись сейчас, чем потом при не таких радужных обстоятельствах. Гордон усилием воли заставляет себя оставить болезненную тему и чуть поднимает уголки губ. — Ну а ты как? — спрашивает он, делая глоток заказанного заранее уже остывшего кофе. — Наверное, не терпится снова взяться за фотоаппарат. Фолкнер протяжно выдыхает, из его горла вырывается разочарованный стон. — Слушай, извини, что следил за тобой и все такое, но мне нужно было на что-то жить, — экспрессивно объясняет парень, активно жестикулируя. — А теперь меня тошнит от собственного фотоаппарата. В конце концов, из-за него я угодил в эту ебанную ловушку. Вот только не надо улыбаться. Я сказал что-то смешное? Например то, что без этого дела могу загнуться с голоду, или что… — Не фотоаппарат виноват, — спокойно, но с улыбкой разъясняет доктор. — То есть ты поддерживаешь этого психопата? Серьезно, Лоуренс? — Адам, успокойся. Он псих, но в его методах есть разумные ноты. — Да? И какие же? — Я переосмыслил жизнь. Научился ценить то, что имею, и наконец решил проблему, которая съедала меня изнутри. — Да-а, звучит романтично, но теперь спустимся к обычным людям вроде меня, — сказано будто с обидой. — Что же я теперь имею, кроме толстенной истории болезни и страха, блять, возвращаться в собственную квартиру? Хм, давайте подумаем. Никого, никого и… никого! Только тебя! У меня нет никого, кроме тебя. Черт возьми… Адам вдруг ловит себя на том, что в порыве обиды фактически признался Лоуренсу во всех своих проблемах. И с удивлением понимает, что не видит презрения в чужой мимике, а лишь замечает, как внимательно и участливо мужчина смотрит на него. — Адам, — как всегда тихо обращается Гордон, и, как бы парень не противился признать, это и правда имеет успокаивающий эффект. — Мы оба достаточно настрадались. Теперь нужно попытаться выкинуть этот эпизод из головы и постараться жить дальше. Парень невольно задрожал, весь сжался, его глаза полны ужаса, а проявившиеся морщинки — напоминания того страшного периода жизни, когда они появились. — Как можно жить дальше, когда ты почти умер? — тихий голос снова дрожит, но уже не от холода. — Когда каждый раз, оставаясь один и погружаясь во тьму, тебе кажется, что ты вновь прикован цепью в одной комнате с трупом, которого сам и убил. Хочется кричать, отчаянно звать на помощь, даже понимая, что это все не по-настоящему. Он смотрит на Лоуренса, но в то же время сквозь него, почти не моргая. Поэтому парень даже не замечает, что его дрожащие руки крепко сжимают чужие. Почти не думая, он медленно наклоняется и несмело шепчет: — Мне страшно, Лоуренс. Адам замирает, ожидая реакции, но ему так хорошо в компании Гордона, что он не думает о последствиях, когда выворачивает свою душу наизнанку. … — С нами все будет хорошо? — Не хочу тебе врать… По крайней мере, Гордон честен с ним.