Кусь за бочок

      «Айвазовский классифицировал волны и гребни, а Волков классифицирует стоны и изгибы». Олег, в целом, никогда не задумывался над какими-либо метафорами, ассоциациями, параллелями и вот этим всем, он человек приземлённый, хотя верит собственным чувствам и предчувствиям так же сильно, как глазам и ушам, поэтому, когда в его жизни появился Игорь, сначала он подумал о его монументальности, твёрдости и несгибаемости, хотя ощущение, которое он не мог выразить словами, было несколько иным – и вот в нём Волков убедился, когда они с Игорем сошлись и начали узнавать друг друга ближе. Да, Игорь оказался монументальным – но его твёрдость выражалась какой-то необъятной целостностью, несгибаемость – устрашающей глубиной и сокрушительным, каким-то нечеловеческим упрямством. Сначала Олег решил: ну точно – скала, полная гротов и ущелий, тронь острый выступ – нарвёшься на камнепад. Но потом понял: не скала – вал. Девятый. Вот и Олега – смело и смыло, потому что стоял, как дурак, завороженный и влюблённо пялился на то, что могло его погубить. Ещё позднее, когда Игорь щурился на пробивающееся через занавески солнце, а у висков примялись ещё не закудрявившиеся завитушки, до Олега дошло: это про море. Может даже про маринизм. Потому что вот Игорь – безупречный штиль: спокойный, искрящийся, чуть дрожащий (или покрытый мурашками как зыбью) и тёплый. А потом – идеальный шторм или цунами: неостановимый и смертоносный. Иногда – холодное чёрное море, хмурое, неприветливое. Пугающее. Олегу нравилось, когда Игорь – прибой в его руках, и не нравилось, когда – отбойное течение. Нравилось погружаться в Игоря – целиком, без остатка, в самую глубину, и не нравилось, когда Игорь вскипал и ошпаривал как кипятком. Олег учился не усмирять, но примиряться со стихией. Так что даже если Олег не интересовался океанологией, его интересовало одно конкретное неприручаемое море.       «…среди мёртвой устрашающей безмятежности, — тянущаяся к свету жизнь». Несмотря на кажущуюся видимой схожесть – в характере, привычках, немного – в образе жизни и детально – в мировоззрении, – различия ощущались каким-то если не шестым, то животным, глубинным чувством. Игорь ощущал их хотя бы потому, что раз за разом наталкивался на препятствие – не на непробиваемую стену, но на выступ, или пик, или – на что-то, до чего никак не мог дотянуться. Это, конечно, было не про высоту. Но про непокорённую вершину. Про неисследованную, ужасающую – а потому манящую вершину. Олег был замкнутым, скрытным и тихим. Потерянным в песках, среди нетоптаных дорог, в нём звучало эхо раскатов – не только грозовых. Он крошился в пальцах – и при этом был неприступным. Заплутавший, заблудившийся мальчик. Игорь боялся заблудиться вместе с ним. Боялся заблудиться в нём. И всё равно: шёл слепо, наощупь, не различая дороги; натыкался на острые, болезненные углы, обтачивал, как и подобает волне, мягко, но с необходимым напором, так, чтобы не раскрошить, не сделать больно; подбирался к вершине – холодной, в шапках снега и ошмётках облаков, нанизанных на пики, щурился на багровое-красное-нежно-розовое. Поочерёдно. И всё вместе. С Олегом дышалось легко, просто – как и должно было дышаться. На протоптанных дорожках оставались следы – их заметала пыль, но Олег знал, и Игорь знал, где они – и знали, что этот путь обязательно приведёт домой. Безмятежные, звенящие тишиной горы благодарили так же безмолвно – среди снежных шапок распускались первые, робкие, тянущиеся к свету и теплу цветы.