watch you sleep

      Едва вставшее солнце скользит лучами по поверхностям, которые искажаются стеклами окон, отскакивают от зеркал и продолжают свой путь в пространстве.       Пучки света лениво играют на щеках мирно сопящего Чифую, иногда путаясь в шелковистых волосах и длинных острых ресницах. Глаза его сейчас закрыты, и никому сейчас не увидеть, как может плескаться солнце в радужках цвета Атлантики.       Баджи не спит.       Он лежит рядом, охраняя сон Мацуно.       Засматривается, как лучи скользят по оголенной шее, ключицам и плечам. Возможно, он повторит этот путь света губами, но не сейчас, когда сон его любимого так сладок.       Окна в комнате открыты, и бесшумный летний ветерок с легкостью проникает в комнату, цепляясь о тонкие — чуть ли не бумажные — шторы. Даже цвет что ни на есть бумажный. Белый.       Обычно по утрам в груди расцветает желание встать поскорее, приготовить завтрак и начать заниматься, наконец, всякими обыденными делами, но сейчас, почему-то, это желание отсутствует. Хотя почему «почему-то»? Баджи прекрасно знает ответ на этот вопрос. Причина кроется за острыми ключицами парня, на которые, казалось, была натянута кожа — одно неверное движение, и она порвется. Кейске тихо смеется над собственными мыслями.              Под белыми простынями, выглаженными и отутюженными вчера самолично Чифую, чувствуется безопасность, тянется струнами между тонкими хлопковыми нитями.       Мацуно, недовольно что-то пробормотав и нахмурив брови, отворачивается от Баджи, но все-таки спиной льнет поближе.       Все-таки Кейске не надоест рассматривать Чифую в любой удобной ситуации как минимум потому, что видит в нем что-то новое. Например, как сейчас.       Позвонки призывно торчат, но старший все еще не осмеливается прикоснуться к спящему. На одной из выпирающих косточек виднеется маленький продолговатый шрам, и Кейске не может сдержать улыбки.       Тогда Чифую было девять. Он неудачно упал с гаража и впоследствии повредил спину, после чего тогда много плакал, а Баджи зацеловывал ранку, пока никто не видел, и говорил «у кошечки боли, у собачки боли, а у Чифу не боли». Мацуно плакал еще больше, потому что боль не уходила, а животные не должны страдать только потому, что один додик так сказал. За додика, кстати, Кейске отвесил нехилый подзатыльник, но младший тепло улыбнулся, поднял заплаканные глаза и тихо рассмеялся: «уже не болит».       Ох, давно же это было.       Баджи помнил Чифую рядом с собой всю свою сознательную жизнь. Он наблюдал, как младший растет, падает, встает, снова падает и снова встает… И всегда, всегда в самые нужные моменты протягивал свою руку — неизменно большую, теплую и шершавую. И всегда Мацуно принимал добродушно протянутую ладонь.       Кажется, Чифую прожил всю жизнь перед ярко-карими глазами.       И сейчас Кейске уверен: он не променял бы ничего на это раннее утро, тихий рассвет и мирно спящего заместителя под боком. Он не хочет уходить. Хочет слушать размеренное дыхание, смотреть на легко вздымающуюся грудь, едва трепещущие ресницы и скользящие по обнаженным участкам тела солнечные лучи.       Коротким поцелуем в лоб сообщит, что утро настало.