deadly orange

В нем кипит воодушевление. Это чувство будто течет в жилах вместо крови. Он, Ким Тэхен, наконец делает хоть что-то полезное и существенное. Больше никаких шпионских игр, никаких предательств, никакой слепой веры в свою удачу и чужой просчет. Совсем скоро все закончится. Чон Хосока сотрут, он перестанет быть серым кардиналом города и пьянящим Богом каждого жителя. Ким Тэхен победил, спустя два года нелепых попыток, но все-таки победил. Часы негромко тикают в нагрудном кармане. Тэхен проверяет их каждую минуту, боясь, что они могли неожиданно пропасть. Но они всегда на месте, продолжают мерно отсчитывать время, которое, к слову, идет медленнее, чем бьется его сердце. Он глупо, но счастливо улыбается. Энергии так много, что с самого берега он гребет во всю силу добрые 20 минут. Только оказавшись в открытом море, Тэхен чувствует, что устал и позволяет себе выдохнуть. Он откладывает ненадолго весла, запрокидывает голову и дарит широкую улыбку уже не темным морским водам, а глубокому черному небу, усеянному звездами. Оно напоминает ему булочку с изюмом, которую от так часто покупает в пекарне у своего дома. Мысли о булочке слегка расстраивают — в первую очередь его желудок, который недобро ворчит на забывчивость хозяина нормально питаться. Это ничего, на рассвете он будет на островах и купит себе и плюшек, и пышек, и ватрушек. Насколько хватит денег, конечно. Он вытащил из кошелька Сокджина пару купюр, но ему еще отсылать часы в Сэру. Вряд ли ему это обойдется дешево. При мысли о наступающем дне Тэхен еще раз вдохновенно вздыхает и расслабленно облокачивается на дно лодки. Раздается жалобный скрип. На несколько секунд Тэхен замирает, затем с подозрением разворачивается и пытается разглядеть в свете Луны свою посудину. Дряхлая, кривая и на четверть сгнившая. Хуже тетушки Варгис из рыбного магазина, которая выглядит более мертвой, чем ее товар. Ким на пробу еще раз нажимает на дно лодки. Новый плаксивый скрип. Тэхен стонет в ответ так же жалобно. Ну почему? Почему он не додумался проверить лодку перед тем, как в нее садиться? Чон Хосок бы расхохотался от вида своего врага. Полез на амбразуру с гниющей лодкой, за которую хочется свечку поставить. Но она плывет. Это хорошо. Возможно, она сможет довести его до берега. Большего не нужно. Тэхен аккуратно возвращается на прежнее место и прежде, чем взять весла, нежно гладит борт лодки. «Пожалуйста, продержись. Я держался два года, так что я верю, что и ты сможешь». Деревяшки скрипят. Черт пойми, что это значит. Тяжело вздохнув, Тэхен берет весла и начинает грести. Плыть приходится осторожнее, чем в начале пути. Так что, когда Тэхен высаживается на берег, острова уже кипят жизнью. На самом деле когда-то это был единый остров, но со временем тот сильно ушел под воду, поэтому части разделились тонкими морскими речушками. У островов нет названия. В зависимости от ремесла островитяне их называют по-разному, в основном ни к чему не привязанными кличками. Что, с одной стороны, умно, ведь посторонним лицам будет тяжелее попасть в какое-то секретное место, с другой стороны — здесь ни черта тогда не найти. Раньше Тэхен не искал здесь что-то конкретное, он просто бродил по местным окрестностям с разинутым ртом и чувствовал себя очень свободным и взрослым. Сейчас же ему нужно было в почтовое отделение или нечто, что заменяет эти функции. Хорошая новость — почта здесь была, плохая новость — находилась она одновременно на «третьем с половиной острове», на «забольной кривой», в «гнезде осла» и «у хрычовки на мошонке». Каждый адрес был сказан с такой уверенностью, будто ослы и вправду вьют гнезда, а у каждой женщины к возрасту вырастает член. Кима утешает только мысль, как Сокджин будет смеяться, когда он будет в красках описывать этот ослино-старушачий бедлам. Но после вспоминает, что с мужчиной он вряд ли когда-нибудь обмолвится хоть словом, и совсем сникает. Сев на бордюр прямо около обочины, Тэхен сильнее прижимает к груди часы в кармане. Да, сложно, но было сложнее, а сейчас у него есть конкретная цель. Всего лишь несколько шагов до того, как он ее исполнит. — Хэй, малец, чего киснешь? Рядом останавливается тучный мужчина в не очень свежей одежде, но с очень доброжелательным лицом. В руках он держит большую коляску, накрытую пестрым пледом. — Да ничего, — натягивает улыбку Тэхен. — Слегка устал, не переживайте. Не общаться с подозрительными островитянами — правило, которое Ким усвоил еще в 13 лет. Тут, конечно, все подозрительные. Но те, которые сами подходят и выражают беспокойство, вполне могут быть еще и опасными. Здесь никто никому не нужен просто так. — А я так и подумал, что ты устал, — светлеет мужчина. — У таких дохляков силы быстро заканчиваются, наверняка даже не завтракал. Так что как насчет того, чтобы подкрепиться? На последней фразе мужчина, как фокусник, широким жестом откидывает плед, с гордостью демонстрируя деревянные коробки, до отказа набитые едой. От вида овощей, фруктов, хлеба и сладостей у Тэхена тут же выделяется слюна во рту. — Я не… — Да брось, пацан. По глазам вижу, что еще не жравши не сравши. Возьми хоть пирожок, заплатишь, сколько есть. — Правда? — глаза округляются и сверкают от просыпающегося счастья. — Обижаешь меня, — делает оскорбленное лицо продавец. — Я честный человек. — Простите, я не хотел вас обижать! Не часто встретишь такую щедрость. Давайте пирожок, какой не жалко. — Таких нет. Они все по-своему уникальны и неповторимы. Вот, например, этот с морскими водорослями. Пальцы отгрызешь от их вкуса. Характеристика сомнительная. Напрашивается вопрос, чьи пальцы, свои или того, кто такой деликатес продал. Но Тэхен не хочет и дальше злить мужчину, так что берет пирожок и, достав из кармана пару монет, вкладывает в протянутую ладонь. Ким сразу же вгрызается в теплое тесто и с удовольствием выдыхает. Либо он настолько голодный, либо странный пирожок действительно неплох. Он бы и дальше наслаждался своим завтраком, если бы мужчина не продолжал стоять над душой. — Очень вкусно, спасибо, — пытается попрощаться Ким. Может, продавец просто ждет, когда его похвалят? — Знаю, что вкусно, — фырчит толстяк. — Поэтому за такое и надо платить. — Я уже заплатил. — Нет-нет, — цокает мужчина, — мы договорились, что ты заплатишь, сколько есть. А есть у тебя явно больше. — Это с чего такая уверенность? — резко встает Тэхен, но понимает, что даже так мошенник на полголовы его выше, а еще раза в три шире. — Глаз наметан, — мерзко ухмыляется продавец. — Так что расчехляй карманы, мальчик, иначе расчехлять будут тебя. От взгляда, которым его окидывают с головы до ног, все тело покрывается противным налетом мурашек. Он на полшага отступает. — Бежать думал, шваль? — О, нет, — опускает голову Тэхен, — как же я могу убежать, пока не отплатил вам. Рука медленно проникает под рубашку и так же неторопливо начинает вытягивать купюры. Заметив, что завладел чужим вниманием, Тэхен резко бьет ногой по тележке в сторону мужчины. Столкнувшись с преградой, та кренится еще больше в сторону и падает вместе со всеми ящиками. Томаты и персики скачут по мостовой, пока Ким стремительно уносится от погнавшегося за ним продавца. Пихнув в рот пирожок, он проскальзывает в один из переулков. Затем еще в один. И еще. Через пять минут крики позади утихают, но Тэхен продолжает бежать, несмотря на горящие легкие. Впереди виднеется морской канал, от берега готовится отправляться механический плот. Разогнавшись, Тэхен за несколько секунд преодолевает расстояние и в последний момент успевает ступить на переправу. Механизм натягивает трос и закручивает его — плот скользит по воде, неся пассажиров на другой берег.

***

В целом, все выходит лучше, чем он мог ожидать. Да, его чуть не порезал на маленькие пирожки один толстый и мерзкий мошенник, но Тэхен лихо от него убежал. Более того, благодаря своему грандиозному побегу он оказался на другом острове, который по ощущениям населяют более приличные и понятные люди. После нескольких туманных, но все-таки более четких объяснений, он находит злободневную почту. Женщина за стойкой сначала отказывается принимать часы. «Мы осуществляем только отправку писем и телеграмм», — непреклонно поясняет она. Но парочка пролитых слез, жалоб и мольб — и вот, закатывая глаза, женщина проявляет сочувствие: «На пятом острове скоро отлетает дирижабль до Сэры, возможно, они согласятся вам помочь». Тэхен чуть ли не в пол кланяется от счастья, на что работница только с еще большим раздражением просит его поскорее убраться с ее глаз. Ким так и делает. После того, как еще 10 минут выспрашивает, где конкретно находится пятый остров и как туда добраться. На дирижабле на него смотрят с равнодушием. Низкорослый парень, по виду помощник капитана, молча берет часы и деньги и проясняет, что все вещи они просто относят в ближайшее почтовое отделение, так что нужен конкретный адресат. Ким понимающе кивает и пишет суровое: «Строго конфиденциально. Комиссару центрального Отдела борьбы с зависимостью Марку Ли. От П. Ч.» Сначала Тэхен раздумывает, а не сказать ли парню что-то грозное, а-ля «было бы крайне нежелательно, если кто-то вскроет записку, надеюсь на вашу честность, сэр», но понимает, что чем больше тайны вокруг предмета, тем выше вероятность, что эту тайну захотят узнать. Так что он с болью наблюдает, как ценное устройство кладут в общий ящик с посылками, и спускается с борта. Во всей этой спешке проходит целый день и, только оказавшись на улице, Тэхен понимает, что стемнело и заметно похолодало. На небе собираются грозовые тучи, и его это совсем не радует — плыть в такую погоду будет самоубийством. Пересчитав оставшиеся деньги, Тэхен прикидывает, что ему может хватить на ночлег и, возможно, какую-нибудь рыбную похлебку — самое дешевое, что здесь можно найти, после хлебобулочных изделий. Но на последнее у Тэхена по понятным причинам на долгое время развилась аллергия. Он решает вернуться ближе к острову, на котором осталась лодка. Утром нужно будет ее хорошенько осмотреть и, если та будет совсем плоха, придется напрашиваться к кому-то на борт. От этой мысли Тэхен морщится, но серьезно подумает он об этом завтра. Сегодня — ужин и сон. О ночлеге он в первую очередь расспрашивает в харчевнях, для него это сейчас самый доступный вариант. К счастью, уже в третьей забегаловке бойкая сухая женщина предлагает ему койку на кухне. Хозяйка чем-то напоминает ему экономку Олив в доме мэра, и он с радостью соглашается. Женщина с по-настоящему материнской заботой ставит ему тарелку горячей похлебки и задорно треплет волосы. — Такой молоденький, а один хаживаешь. Не страшно? — Нисколько, — с набитым ртом отвечает Тэхен, — острова почти мой второй дом. Да и я могу за себя постоять, вот даже сегодня с легкостью от одного отделался. — Неужели приставал? — хмурится женщина. — К счастью, нет. Просто мошенник, который решил, что сможет на пирожках с морскими водорослями сколотить состояние. Но я от него убежал, так что все в порядке. — Говоришь, все в порядке? — хрипит мужской низкий голос. Из-за столика в углу комнаты поднимается крепкий черноволосый мужчина. — Мне тут Захим рассказывал, что сегодня утром сжалился над одним пацаном и продал ему как раз пирожок с морскими водорослями. Но тот не только не доплатил, так еще и опрокинул на дорогу всю его тележку с товаром. Не ты ли это был, случайно? — Не я, — блеет Тэхен и уже готовится сорваться с места, — не случайно, не внезапно и никаким другим способом. — Завираешься, дрянь, — рычит незнакомец и делает первый шаг. — Беги, я его задержу, — только и слышит на ухо Тэхен, когда кидается к двери и выбегает на улицу. Из харчевни доносится шум и звон посуды, мужчина пока не показывается. Ким мысленно благодарит святую женщину, которая по непонятной причине помогла ему, и со всех ног бежит на остров с причалом. Уже у лодки он слышит позади крики и ругань. Обернувшись, видит, как к нему несутся около пяти людей, двое из которых в руках держат ружья. «Из-за какого-то пирожка и помидоров?!», — сокрушается про себя Тэхен. Но высказать им это в лицо было бы очень плохой идеей. Оттолкнув лодку от берега, Тэхен забирается внутрь и сразу же начинает грести. Он успевает отплыть на несколько десятков метров, когда по нему начинают палить. Весла выскальзывают из рук, а сам он ложится внутрь, всем телом прижимаясь ко дну лодки, чувствуя, как его трясет от страха и сильных волн. Он слышит еще четыре выстрела, один проносится совсем близко над головой. Но неспокойное море быстро уносит хлипкую лодку от берега и постепенно укрывает его в непроглядной ночи от чужих глаз. Тэхен так и не поднимается. Волны бьются о борт, периодически окутывая дрожащее тело холодной водой. Пытаться справиться с такой непогодой на хлипкой посудине — мертвое дело. В такой ситуации стоит только молиться и надеяться на удачу. Второе для Кима более привычно. Да и кому молиться, если твоя страна уже сто лет поклоняется давно умершему монаху, который говорил только об аскетизме и отречении от всех мирских зависимостей. Впервые Ким жалеет о той вере, в которой вырос. Он бы с радостью сейчас помолился какому-нибудь всемогущему и милосердному Богу. Его бы это хотя бы успокоило. Но Бога нет. Это он понимает, когда чувствует под собой ледяную воду, наполняющую лодку. Не от волн, слишком быстро — сразу догадывается. Неужели, прострелили? Тэхен обшаривает доски, и к моменту, когда находит прореху, уровень воды в лодке поднимается до щиколоток. Он сдергивает с себя рубашку и затыкает ей дыру. Кожа мгновенно покрывается мурашками. Обхватив голые плечи руками, Тэхен садится прямо в воду и прижимает к себе колени. Больше он ничего не может сделать, даже помолиться некому. От безысходности и жалости к себе из груди вырывается задушенный плач. Волны кидают его вместе с тонущей лодкой из стороны в стороны. Длительные рыдания полностью иссушивают, слез почти не остается, так же как и не заполненного водой пространства. Он не успевает поймать момент, когда оказывается уже в море. Понимает, что все кончено, только когда очередная волна накрывает его с головой, топя и не давая продохнуть. Силы заканчиваются очень быстро, Тэхен смотрит на черное небо, которое нависает над ним тяжелыми давящими тучами. Безнадежно. Страшно. Красиво. Эта мысль заставляет задуматься, а правильно ли он все сделал. Стоят ли те часы его смерти? И понимает — стоят. Разве не ради этого он боролся два года? Разве не хотел отомстить Чон Хосоку за отца? Новая волна с еще большей силой накрывает его, на этот раз уводя дальше под воду. Легкие хватают воздух — и их мгновенно прорезает жгучей болью, воздуха нет. Тэхену удается всплыть, но сделать нормально вдох уже не получается. Это красивая смерть, лучше, чем у его отца. У Тэхена была цель, он выполнил ее. Если все пройдет хорошо, к Чимину приедет подкрепление и спасет его. А еще Яхны и всю их страну. Хорошая причина умереть. Возможно, его даже сделают героем. Счастлив ли он этому? Он не успевает решить.

***

Чимин находится в доме Хосока уже вторые сутки. Объясняется это тем, что якобы больную ногу лучше зря не тревожить и «куда вам, следователь, сейчас идти, в любой больнице врачи будут докладывать мэру о каждом шевелении вашего пальца». — Я думал, вы с мэром на одной стороне, — недовольно бурчит Чимин, утопая в мягкой чистой перине. Физически жаловаться не на что, его обхаживают, как короля, но вот морально… Паку все еще сложно смотреть на Хосока. В голове сразу всплывают воспоминания о спонтанном поцелуе в полумраке мельничного подвала. Об очень сладких от выпитого вина губах, нежных прикосновениях и своих запутанных эмоциях. Чимин должен жалеть об этом, но он не жалеет — в этом-то и проблема. Однако он делает все возможное, чтобы его истинные чувства относительно произошедшего никто не узнал, в особенности Хосок. — Я на своей стороне, — пожимает плечами Чон, стоя около постели гостя. — И что, разве в ваши интересы не входит слежка за мной? — Конечно, входит, — хитрая улыбка заставляет глаз Чимина нервно дернуться, — именно поэтому вы у меня. Но я бы не назвал это слежкой, просто присматриваю, чтобы вы не покалечили себя еще сильнее. — Совершенно неправдоподобное благородство. — Не верите? — расстроенным тоном спрашивает Хосок. — Нет. — И правильно, — одобрительно хмыкает Хосок, — это не благородство. Это… наверное, это можно было бы назвать увлечением. Подобными намеками Чон раскидывается постоянно. Как будто видит, какое влияние они оказывают на Чимина, и продолжает ими пытать. Хосок говорит тысячи смущающих вещей: за завтраком, обедом, ужином, перед сном. Пака беспокоит даже не то, что Хосок регулярно напоминает о ночи в подвале, с этим он уж как-нибудь примирится, его беспокоит то, что он не понимает чужих мотивов. Неужели хочет его соблазнить, чтобы привязать к себе и заставить примкнуть к рядам преступников? Маловероятно, слишком уж он очевиден в своих ухаживаниях и знаках внимания. Тогда просто беспечно влюбился? Еще большая чушь. Чон Хосок — точно не тот человек, который легко пойдет на поводу у своих эмоций. Его многомиллионная апельсиновая империя доказывает, что тот умеет держать рассудок холодным и расчетливым. Чимин не выдерживает на третьи сутки. Его трясет от невозможности раскусить этого человека, хотя он всегда считал себе крайне проницательным. — К чему это все? — наконец, решается спросить Пак. Они сидят на веранде за домом. Особняк находится на возвышенности, с которой открывается необыкновенный вид на цветущие сады. Чимин сразу же приметил это место и при любой возможности ковылял через весь дом до насиженной им лавки и дышал, смотрел, пытался запомнить. Хосоку такие передвижения не нравились, «нога должна отдыхать», но как объяснить человеку, с рождения привыкшему к подобной сказке, ее реальную ценность? Чон не понимал, но с хмурым видом шел за упертым следователем. Даже сейчас, когда над кромкой леса только поднимается Солнце, Хосок пришел. Заспанный, уставший, но пришел. Чимину, который за эти пару дней, кажется, отоспался на всю оставшуюся жизнь, встать в подобную рань только в радость: прохладно, спокойно, очень тихо, вместо привычного лязга и грохота столицы только пение проснувшихся птиц. Но зачем Хосоку, который работает с утра до ночи, мучить себя такими зверскими подъемами, Чимин не понимает. Он все еще не знает, к чему это все. — О чем вы? — зевает Хосок с полузакрытыми глазами. — О вашем поведении. Я не понимаю мотивов ваших действий. — Вы следователь до мозга костей, — хриплым ото сна голосом смеется. — Нет никаких мотивов. Я просто решил следовать своим желаниям, пока есть такая возможность. — Вы сейчас о своей увлеченности? — последнее слово обливается нескрываемым сарказмом. — Увлеченность — неудачное слово, хотя я сам его сказал. Хосок расчесывает лохматые после постели волосы, пытаясь их пригладить, но, так ничего и не добившись, безвольно опускает руки. — Вы мне нравитесь, Чимин. Как человек, как мужчина. С самого начала очень понравились. И чем больше я провожу с вами времени, тем сильнее привязываюсь. Признание слетает с губ легко, но Хосок говорит его не в лицо, а розово-оранжевому горизонту. Ему не хватает смелости повернуть голову и увидеть реакцию на свои слова. — Это невозможно, — брови смыкаются над переносицей. Не может быть, чтобы самый бредовый вариант оказался верным. — Разве? Вы считаете, что в вас невозможно влюбиться? — Я не… — Или вы считаете, что я не способен на такие чувства? – Хосок поворачивается и в упор смотрит в растерянные глаза. — Я способен любить, Чимин. На самом деле я довольно эмоционален и чувствителен. Это не самые полезные качества для бизнесмена, но против себя не попрешь. Взгляд Пака мечется по чужому лицу. Хосок серьезен, но при этом все еще сонливо мягкий и расслабленный. Слишком трогательный и беззащитный вид для тех фраз, которые он произносит. Потому что каждая бьет под дых Чимина сильнее боксерского кулака. — Я понимаю, что для вас это быстро. Я бы и сам хотел сделать все правильно, неторопливо за вами ухаживать, не напирать, дать время к себе присмотреться. Но у нас нет этого времени. Тем более у меня. — Я не понимаю, о чем вы говорите. — Понимаете, — с грустной улыбкой отрезает Хосок. — Я знаю, что вы сделали. Не все, но этого достаточно, чтобы понимать, что для меня это шах и мат. Честно говоря, я приятно удивлен вашей находчивостью. Немногие в сложившихся условиях смогли бы найти выход. Но рано или поздно что-то подобное все равно бы произошло. Я имею в виду, когда-нибудь власти бы обо всем узнали. Я всегда был готов к последствиям. Даже сейчас готов, но меня ужасно злит, что мы с вами встретились так поздно. Хотя бы год, месяц, но нет, какие-то жалкие дни. Скажите, сколько у меня времени? Хосок искренне хочет узнать. Пак видит это по сжатым губам, по горящим глазам, но он ничем не может помочь. — Я не знаю. От пары дней до недели. Некоторые вещи лучше не произносить вслух, даже если они всем известны. Хосок стоически кивает. — От пары дней до недели. Мне кажется, я на каторге так не буду мучиться, как сейчас от этой неопределенности. Или меня просто казнят? Последний вопрос кидает Чимина в холодный пот, кулаки до побеления сжимаются. Некоторые вещи лучше не произносить вслух, даже если они всем известны. А Пак слишком хорошо знаете законы их страны. — Молчание — знак самого худшего ответа? — губы растягиваются в еще большей улыбке. Но глаза уже даже не грустные, это болезненное кричащее отчаяние будто собралось в форму двух раскосых блестящих глаз. — Пожалуйста, не смотрите на меня с такой жалостью, — молит Хосок. — Я начинаю думать, что вы либо ко мне привязываетесь, либо вы просто слишком сердобольный человек. И в данной ситуации последний вариант мне совсем не нравится. — Следователи не должны быть сердобольными. — Так же, как и бизнесмены — эмоциональными и чувствительными. — Вы исключение из правил. — А вы нет? — Не в данном случае, — не скрывает намека Чимина. Говорить намеками теперь стало их любимой игрой. — Значит ли это, что вы... Пак трясет головой, чтобы не дать договорить. Слишком прямо. Слишком быстро. — Все действительно происходит слишком быстро, господин Чон. Мне нужно хоть немного времени. Я знаю, что у вас его нет, потому что сам отобрал его. Я понял вас, если вы действительно говорите правду, но не могу дать ответ сейчас. Хосок говорит правду, это очевидно, Чимин в этой правде и искренности захлебывается. Но пока ему необходимо выстроить хоть какую-то защиту, даже если на деле она всего лишь муляж. — Вы не совсем меня поняли, — мягко качает головой Хосок. — Это ведь не только мое время, но и ваше. Редкая для вас возможность подчиниться своим желаниям. За вами не следит мэр, за вами не следят комиссар и вышепоставленные лица. Пока за мной не пришли, мой дом — абсолютно безопасное место. У вас карт-бланш делать то, что вы хотите. Я вижу, что нравлюсь вам, но прекрасно понимаю, насколько это сложная для вас ситуация. Поэтому я не буду настаивать, я уже говорил, что не прикоснусь к вам, пока вы сами этого не попросите. Так что не спешите. Торопитесь не спеша. Хосок поднимается и, вздрогнув от утренней прохлады плечами, идет к выходу с веранды. Уже у самых дверей он оборачивается и напоследок замечает: — Вы можете не отвечать прямо. Если вы согласны, вам достаточно начать обращаться ко мне по имени.