deadly orange

— Какого дьявола ты это сделал? — Но он бы умер. — Именно. Так же, как и все мы когда-нибудь. — Капитан, да посмотрите, он же совсем молодой. — А некоторые дети умирают при рождении. И что мне, обосраться теперь, чтобы всех их спасти? — Не будьте таким жестоким. Я его уже вытащил. Прикажете выкинуть его в море обратно? — Отличная идея. Умбра — не приют для утопленников. Весь разговор слышится как сквозь толщу воды. Как будто он золотая рыбка в аквариуме, которую обсуждают через стекло. К слову сказать, золотая рыбка с очень плохим самочувствием и раскалывающейся головой. Рыбка бы хотела снова заснуть. Но последние слова, сказанные хриплым недовольным голосом, ясно дают понять, что если что-нибудь сейчас не предпринять, то он может уже никогда не проснуться. Приоткрыть глаза удается с трудом, ресницы слиплись от морской соли, а виски стискивает пульсирующая боль. Из горла вылетают лишь тихие хрипы, которые тем не менее привлекают чужое внимание. — О, вот видите, он уже очнулся, — радостно восклицает молодой мужской голос. Под шею скользит холодная рука, чуть приподнимая голову. Дышать становится чуть легче. — Живого человека вы точно не станете выкидывать за борт, капитан. Каким бы суровым ни хотели казаться. — Я легко могу сделать его мертвым, Чонгук, — шипят в ответ. Голова откидывается от точного удара, сознание снова отключается. Просыпаться во второй раз оказывается еще болезненнее, чем в первый. К гулу и пульсирующим вискам прибавляется тупая боль в районе лба. Кто-то легко, но ощутимо шлепает по щекам — худшее «доброе утро» на памяти Тэхена. — Н,у давай же, давай. Нужно просыпаться. Ким помнит этот голос. Добрый и звонкий, по ощущениям принадлежит еще совсем молодому парню. Губы пытаются что-то сказать, но из них вылетает лишь пара стонов. — И надо же было такую неженку словить. Тэхен думает, что слово «неженка» точно не должно описывать состояние человека, который почти умер. Дважды. Попытаться отстоять свою мужскую честь он не успевает, плечи хватают чьи-то руки и трясут с такой силой, что голова начинает болтыхаться из стороны в сторону, как занавеска на ветру. Затылок во что-то врезается и пронзается новой резкой болью. Если после стольких ударов по голове Тэхен не станет идиотом, он действительно уверует в Бога. — Хватит, — едва слышно сипит. — Очнулся, — радости незнакомца Тэхен не разделяет, но ему приятно, что кого-то так волнует его самочувствие. — Как тебя зовут? С непомерным усилием Тэхен разлепляет глаза. Уже рассвело, что его удивляет. Внутри себя он все еще пребывает в леденящей от страха и морских волн ночи. Перед ним на корточках сидит черноволосый парень. По голосу он кажется младше, чем выглядит. Загорелый, с загрубевшей кожей на лице и голых жилистых руках. Он располагающе улыбается, но это выглядит не очень естественно из-за ярко выраженных мимических морщин и крупного шрама на щеке. Честно говоря, Тэхен дал бы парню лет 25-27, но он прекрасно понимает, что суровое море и тяжелая жизнь могут и из 18-летнего сделать старика. Ким быстро окидывает взглядом корабль, на котором оказался. Не очень большой, но довольно чистый, людей поблизости он не видит. — Эй, мне нужно узнать, кто ты, пока не пришел капитан, — с нажимом повторяет спасатель. — Почему? — хмурится Тэхен и пытается пошевелиться. Он сидит на полу, предавшись к корпусу корабля. От жестких досок тело, которое и так воет от усталости, ломит еще сильнее. — Потому что, если ты не хочешь, чтобы он тебя снова вырубил, нужно дать ему понять, что ты не представляешь угрозы, — добродушие в голове постепенно сменяется нетерпением. — Я Тэхен, — послушно отвечает. Угроза существенная. Еще одного удара его голова может не перенести. — А ты вроде Чонгук, да? — Не имеет значения. Что ты делал на островах? — Гулял. — Хочешь сказать, просто поехал на острова, чтобы прогуляться? — Отдохнуть, повеселиться, сходить к паре знакомых. Разве так удивительно? — Ты плыл один? — Да. — На чем плыл? — На лодке. — И почему она затонула? — Потому что была старой и оказалась продырявленной? — Она была продырявленной или ее кто-то продырявил? — черные глаза прищуриваются и вдавливают своим пристальным взглядом в деревянный корпус. — Возможно, и то, и то. Чонгук хмурится. А Тэхен потеет от напряжения. Каждый вопрос заставляет болезненный мозг работать с утроенной силой. Ким помнит, что именно этот парень спас его и защищал от мрачного фантомного капитана. Представляет он угрозу или нет Тэхен, честно говоря, и сам не понимает. Поэтому врать бесполезно, но и честно отвечать страшно. Один неверный факт о нем — и Тэхен полетит снова плескаться в море. — Ладно. Куда ты плыл? — В Яхны. — Так ты из Яхны? — Да. — Хм, — брови насупливаются еще больше. Тэхена эта реакция совсем не нравится. — Это плохо? — Не знаю, — честно отвечает Чонгук, — у капитана странное отношение к вашему городу. Но, возможно, в данной ситуации это будет нам на руку. Тэхен тоже задумывается. Он еще раз осматривает палубу: никаких примечательных знаков, даже флага нет, абсолютно стерильное место, которые ничего о себе не говорит. Или не хочет ничего о себе говорить. В голове всплывают слова капитана и случайно оброненное название. — Я на Умбре. — Это не… — кажется, Чонгук пугается. — Точно на Умбре. Я слышал ваш разговор. Обещаю, я никому ничего не скажу. Umbra, или Тень, был известным в узких кругах контрабандистским кораблем из города Карбар, а также одним из основных поставщиков апельсинового вина в прибрежные города Норома. Про Умбру знают только самые приближенные к Хосоку люди. Тэхен в их число, конечно, не входит, но про Хосока он знает много вещей, которые ему знать не полагается. Впервые хоть какая-то информация может ему помочь. — Конечно, не скажешь, — по лестнице в конце палубы медленно поднимается среднего роста мужчина. Одежды на нем немного, только кожаные штаны и такая же громоздкая жилетка на голое худощавое тело, а вот оружием и механизмами он увешан с головы до ног. Прямые черные волосы, забранные наверх с помощью бронзовых увесистых очков, открывают прямой бледный лоб. Тэхен никогда не мог предположить, что жизнь его сведет с Мин Юнги. Он даже мечтал, чтобы этого не произошло. Государственный преступник, революционер, который поднял восстание в угольном моногороде Карбар, отступник, человек, которого все правоохранители мечтают поймать и убить. Но тот все никак не умирает. — А знаешь, почему не скажешь? — подойдя ближе, безэмоционально спрашивает Юнги. — Потому что мертвые не болтают. — Я знаю Чон Хосока и Ким Сокджина, они могут за меня поручиться, — поспешно восклицает Тэхен. Блеф чистой воды. После всего, что он сделал, они максимум согласятся поручиться за организацию его похорон. Но уж лучше он умрет в Яхны, чем на палубе контрабандистского корабля. Юнги прячет руки в карманы и наклоняет голову. У него не крупное телосложение, но сумасшедшая подавляющая аура и уверенный цепкий взгляд заставляет обоих парней окоченеть в ожидании дальнейших слов. — Вот как? — бесцветно произносит Юнги. — Как же мне это проверить, если мы находимся в десяти морских миль от Яхны? — Я-я не знаю, сэр, — Тэхен кидает молящий взгляд на Чонгука. Тот прикусывает губу, зажмуривается и встает. — Капитан, может, мы просто высадим его в ближайшем порту? Юго-восточный порт почти безлюдный, никто нас не засечет. — Ты за несколько часов общения с этим утопленником отупел? — вскидывает разъяренный взгляд Мин. — Мы не будем нигде высаживаться. У нас хватает своих дел, и спасение безмозглого яхносца в их число не входит. — Но он же знает господина Чона, — пробует достучаться Чонгук, — вдруг он важный для него человек. Вы сами знаете, что у нас сейчас не самые лучшие с ним отношения. От фразы «важный для него человек» Тэхену хочется рассмеяться в голос. Но на капитана Умбры слова подчиненного производят эффект. Он поворачивает голову обратно на словленного в море. — Ты работаешь на Хосока? Соврешь — отрежу язык. Ложь я читаю очень хорошо. — Н-нет, — тушуется Ким под чужими глазами, — но наши отцы были друзьями. — А Сокджин? — Что? — Как ты связан с Ким Сокджином? — Мы хорошие друзья, — спустя несколько секунд тихо отвечает Тэхен. Юнги внимательнее всматривается в покрасневшее лицо, а после расплывается в недоброй ухмылке. — Жопу подставляешь? — Капитан! — вскрикивает Чонгук. — Как будто никто не знает об увлечениях этого пижона. — Да, — твердо глядит в миновские глаза Тэхен. — Мы любовники. По палубе разносится жесткое «блять». Лицо Юнги сморщивается в злом бессилии, Чонгук в этот момент даже не двигается, только шокировано пялится на Тэхена, как будто впервые его здесь увидел. — Ну как, Чонгук, — наконец, подбирает что-то, кроме грязной ругани, Юнги, — как ты все время умудряешься вляпаться в такое дерьмо?! Ты мог выловить русалку, кракена, президента, самого Нором-Бахру. И то это не было бы настолько хреново, как затащить на борт любовника Ким Сокджина. Чонгук и сам понимает, что натворил, и оттого весь сжимается под потоком упреков. Он стыдливо выслушивает, как его отчитывают, не говоря ни слова. Через пару минут Мин выдыхается и отходит к другой стороне палубы, чтобы собраться с мыслями. Как только мужчина поворачивается спиной, Чонгук неожиданно улыбается Киму и подмигивает. И теперь уже глаза Тэхена округляются в глубоком шоке. Происходящее напоминает детскую карусель со скачущей лошадью. Он то сигает вниз от безысходности, то поднимается вновь от появившейся надежды. — Ладно, — чуть остыв, возвращается Юнги. — Убивать тебя мы не будем, но и верить тебе на слово тоже не собираемся. Примерно в двух милях отсюда есть необитаемый остров. Мы скинем тебя там, дадим воды и еды на несколько дней. Сами отправим сокола с письмом Сокджину. Если все то, что ты сказал, правда, то он за тобой приплывет. Сердце пробивает грудную клетку несколькими ударами. Не приплывет, понимает Тэхен. Но с натянутой улыбкой кивает и даже пытается поблагодарить. — Хватит стелиться, — морщится Мин, — мы делаем это в первую очередь для себя. Следи за ним, Чонгук, и никуда не пускай. Пусть сидит на палубе. Юнги разворачивается и уходит к носу корабля. У Тэхена звенит в ушах. Было бы лучше, чтобы он утонул — это не настолько страшно, как смерть от голода и обезвоживания в полном одиночестве. — Хочешь что-то? — присаживается перед ним Чонгук. — Да, воды, если можно. Чонгук кивает, поднимается и спускается по лестнице, из который впервые показался Юнги. Вернувшись через пару минут с ковшом воды, он вновь садится на корточки и, аккуратно придерживая голову Кима, прикладывает край к его губам. Напившись, Тэхен благодарно кивает и спрашивает: — Почему ты помогаешь мне? Чонгук отставляет ковш и садится рядом, облокотившись на доски корпуса. — Знаешь, моя мама говорила мне: человечество спасет только человечность. Мне всегда казалась эта фраза, не знаю, бесполезной? Слишком наивной. Но меня тоже спас капитан. Он мог этого не делать, но все равно вытащил меня. По-своему заботится, оберегает от всего. Поэтому я не мог просто смотреть, как ты тонешь. Ты живое существо, человек, а значит, заслуживаешь помощи. Трогательные слова вгоняют Тэхена в краску. И не от смущения или умиления — от стыда. Решил бы спасти его Чонгук, если бы знал, что сутки назад он подписал всем на этом корабле приговор? Ким не чувствует сожаления за то, что сделал, но он не рассчитывал встретить среди контрабандистов — тех, против кого борется — доброго и понимающего парня. — Я могу спросить, что случилось? Как Мин Юнги спас тебя? Тэхену незачем знать эту информацию, но через нее вполне можно узнать обрывочные сведения об одном из самых известных хмельных преступниках города. Если ему удастся выжить, то это может значительно помочь при следствии. Чонгук поджимает губы. Вряд ли ему комфортно говорить о таком. Но он все еще добрый и понимающий парень, пусть и контрабандист, поэтому кивает. — Ты же знаешь про Карбар? — Угледобывающий моногород, да. — А что еще ты знаешь? — Бунты, — от чего-то понижает голос Ким, — там было несколько бунтов. Все их подавляли. — Несколько, — усмехается Чонгук и, повернув голову, прямо смотрит в непонимающие глаза напротив, — Карбар бунтует все 100 лет, пока существует чистый закон. Добыча угля — тяжелейший труд, шахты заставляют тебя забыть про солнце, свежий воздух, отдых, нормальную счастливую семью. Каждый день просыпаешься с невыносимой мыслью, что снова нужно спускаться вниз. Работаешь 12-15 часов, дыша смолами и черной грязью. Потом уходишь и мечтаешь только о том, чтобы завалиться спать, и хорошо бы не проснуться. Шахтерам всегда было тяжело, а курение и алкоголь были теми вещами, которые помогали хоть немного расслабиться. О своем здоровье никто не думал, все равно от него уже ничего не оставалось после нескольких лет работы. Поэтому, когда вера Нором-Бахры стала государственной и все аддикционные вещи запретили, реальность для них превратилась в настоящую каторгу. Конечно, алкоголь и сигареты никуда не делись, их просто стали продавать нелегально, но каждый раз, когда кто-то попадался, его жестко наказывали. — Ссылка? — догадывается Тэхен. — О, нет, — Чонгук издает странный булькающий смешок. — В Карбаре каждый рабочий на счету. Если бы всех отправили в ссылку, в шахтах бы не осталось кому работать. Просто наказывали. По-разному, карцер, плети, отправка на карантин в шахты на неделю, банальное избиение, все, на что хватит фантазии. Естественно, люди стали бунтовать. Мы кормим машины всей страны углем, а нам не позволяют такие простые вещи, как бутылка хмеля вечером, да пачка сигарет днем. — Подожди, так ты тоже работал там? — Конечно, — удивляется Чонгук, — все мужчины без исключения работают в шахтах, начиная с 14 лет. От рассказа во рту снова становится сухо. Тэхен не может себе представить такую жизнь. Он родился в городе вечного Солнца, морского бриза и вкуснейшей свежей еды. Ему тоже было не просто, после смерти матери, а затем и отца вся окружающая благодать вызывала только тошноту. Однако даже мнимого представления о тех условиях, в которых живут жители Карбара, ему хватает, чтобы понять — он, относительно них, родился в Раю. — И как ты выбрался оттуда? — осипшим голосом спрашивает. — Говорю же, мне помог капитан. На тот момент он пробовал поднимать восстание уже дважды. Сначала протестами, митингами и агитациями. Всех быстро скрутили, а капитана отправили на месячные работы в шахты. Все это время ему не позволялось выходить наружу, к концу срока он был похож на живой труп. Чонгук передергивает плечами от воспоминаний. В день освобождения Мин Юнги весь город собрался около входа в шахты, угрозы жандармов уже совсем не действовали на бесстрашный (скорее, равнодушный к своей участи) народ, все хотели увидеть героя. Увидели. Обтянутый кожей скелет. На руках и ногах — гематомы, ссадины, гноящиеся раны, покрытые толстым слоем сажи и угля. 11-летний Чонгук тоже стоял там, он не понимал воодушевленного клича толпы. Зачем здравствовать мертвого? Зачем так радостно приветствовать ожившую смерть? От смерти нужно бежать. — Капитана выхаживали несколько недель, но он смог встать на ноги и продолжил тихо работать, как будто заключение действительно его усмирило. Он прождал несколько лет. А потом устроил бойкот, практически все рабочие полгода не выходили на работу. В городе начались голод и разруха. Правительство просто не выплачивало людям деньги, отказывалось как-то материально помогать и ждало, когда всем это надоест. Не надоело. На самом деле рабочие были готовы бойкотировать хоть всю жизнь, но у всех были семьи. Старики и дети умирали от голода, некоторым женщинам приходилось продавать себя, чтобы хоть как-то прокормить своих детей. Видимо, на это и был расчет администрации города. Мужчины больше не могли смотреть, как их близкие страдают, поэтому потихоньку вернулись в шахты. Все силы жандармерии были брошены на поимку капитана, но он как сквозь землю провалился. Многие рабочие в нем разочаровались, решили, что он сдался. Тэхен не смотрит на Чонгука. Ему хватает его хриплого голоса, пропитанного горечью страшных воспоминаний. Вместо этого он рассматривает палубу, на которой собирается все больше людей. Заспанные, хмурые и крайне подозрительные, когда видят в углу чужака. С прищуренными глазами матросы сканируют его взглядом, потом обращают внимание на Чонгука, хмурятся сильнее, но отворачиваются и возвращаются к работе. Раньше косые взгляды и символические плевки несомненно покоробили бы Кима, но сейчас ему абсолютно безразлично. Он целиком погружен в дрожащий от сдерживаемого гнева Карбар. — Он вернулся через четыре года, — с усталостью продолжает Чонгук. — Вначале никто не понимал, что это именно он. В город стали поставлять большое количество посылок, что-то вроде гуманитарной помощи, из Яхны. Говорили, что это благодарность от какого-то богача, который наслышан о трудностях жизни шахтеров. Мы, конечно, слабо верили, но дары принимали. В основном, им радовались дети. Там были соки, лимонады, апельсиновые конфеты. Со временем посылки стали платными, но цена была символической, среднестатистическая шахтерская семья могла себе такое позволить. Но вместе с этим в ящиках стал приходить хмель. Совершенно не такой, к какому мы привыкли, вкусный, качественный, который не было страшно пить. Бутылки были совершенно неразличимы от тех же лимонадов, так что посылки пропускали. Тогда-то все и стали догадываться, что это не просто благотворительность от какого-то иногороднего богача. Здесь точно был замешан кто-то местный, который знает, как много карбарцев травят себя нелегальными спиртовыми отходами. — Но почему? — вскидывает брови Тэхен. Он проходится взглядом по молодому измученному лицу, загрубевшей коже, уродливому шраму, слишком ранним морщинам и не может найти ответ на свой вопрос. — Я не понимаю. Если вы знаете, насколько губительны все эти заграничные самогоны, если вы знаете, какие ужасные наказания последуют, если вас поймают. Зачем вы продолжали их пить? Просто, чтобы забыться? Лицо Чонгука кривится, целиком выражает какое-то саркастическое снисхождение. Тэхен даже не думал, что молодой матрос, который все это время был с ним таким добрым и сострадательным, может показывать такие эмоции. — Яхносцу не понять, — с болезненной несправедливостью в голосе проговаривает Чонгук. — Не пойми меня неправильно, Тэхен, я неплохо к вам отношусь, у меня нет такой ненависти, как у капитана, но вы действительно не можете представить себе такой жизни, как у нас. Да, как я уже говорил, хмель и сигареты действительно помогают нам снизить стресс. Но дело не только в этом. Это единственный бунт, который мы можем себе позволить. Думаешь, правительство не знает о нелегальных поставках? — Удивление Тэхена настолько яркое, что Чонгук смеется. — Какой же ты наивный. Конечно, они все прекрасно знают. И прекрасно понимают, что в их же выгоде оставить шахтерам такие маленькие радости. Так что зачастую они закрывают глаза на заграничные поставки, но иногда устраивают показательные торговые казни. Чтобы мы уж слишком не увлекались, знаешь. Плохая схема, хочу тебе сказать. Лучше уж они бы выбрали что-то одно. Вот ты чувствуешь удовлетворение, что хоть в чем-то идешь против тупых законов, а раз, тебя ловят, и ты позорно теряешь сознание на глазах у всех твоих знакомых из-за 17 ударов плетью. Тебя переполняет столько стыда, несправедливости и злости, что ты мечтаешь только о том, чтобы забрать с собой в преисподнюю всю эту проклятую страну. А потом раны сходят, но злость остается в том же объеме. Ты снова идешь против правил, просто чтобы пойти против. Чтобы показать, насколько тебе срать на всю их систему и смешные наказания. — Так ты, — Тэхен спотыкается. Язык проходится по соленым сухим губам, которые боятся произнести необходимые слова. — Тебя тоже… били? Чонгук не отвечает. Только поворачивается спиной к собеседнику и задирает руками грязную рубаху. В детстве Тэхен любил ходить к морю и чертить на берегу разных животных, реальных и придуманных. Потом ему надоело, фантазия кончалась, поэтому он придумал себе игру: с закрытыми глазами мальчик беспорядочно резал палкой песок, потом осматривал получившийся холст и из кривых дорисовал нового загадочного зверя. Тэхен смотрит на оголенную спину, и ему хочется, как в детстве, зажмурить глаза. Этот холст страшен, на нем никогда не получится нарисовать зверя, потому что каждый шрам, рассекающий юношескую спину, сам по себе подобен уродливому чудищу. Их больше десятка, их больше двадцати, их не сосчитать. На глазах собираются слезы. Ким всеми силами пытается их смахнуть, Чонгуку не нужна его жалость, но он не успевает. Чонгук опускает рубашку и поворачивается обратно. На соленые дорожки на обветренных щеках реагирует слабой улыбкой. — Это просто шрамы, Тэхен. Если бы не они, я был бы все таким же запуганным злым подростком, меня бы здесь не было. Я бы не спас тебя, и ты бы тоже здесь не сидел. Так что все к лучшему, ведь так? Он осторожно протягивает руку и мягко стирает слезы. Натянутая всеми силами пружина внутри не выдерживает и выстреливает, выбивая из груди первый и последний судорожный всхлип. Тэхену стыдно за эти слезы, не он тут должен разрываться от стенаний. Но Чонгук то ли свое выплакал, то ли моральных сил в нем гораздо больше, чем у Кима. Вероятно, и первое, и второе. На него снова смотрят матросы, на этот раз по-разному, кто-то с презрением, кто-то с сочувствием, история о его близкой смерти в море известна уже всем. Обоим парням плевать: Тэхену из-за того, что он слишком занят тем, чтобы успокоиться, Чонгуку — из-за того, что он слишком занят тем, чтобы успокоить Тэхена. Он неловко водит рукой по дрожащим плечам, гадая, а не переходит ли чужие личные границы. Не переходит. Киму хочется, чтобы перешли не только его границы — его самого перешли, переплыли, хоть этим самым кораблем, перемололи и смешали с морской пеной. Потому что заслужил. А вот этих огрубевших от тяжелой работы совсем еще молодых рук, которые успокаивающе водят по спине, он точно не заслужил. — Прости, прости, — через тяжелый вздох, — я не должен был так реагировать. — Нет, все в порядке, — с улыбкой качает головой Чонгук. — Это нормальная реакция. Я бы даже сказал, хорошая. Она значит, что в тебе много сочувствия. Ты хороший человек, Тэхен, и я рад, что спас тебя. Любой человек заслуживает спасения, но хороший тем более. Тэхен прикусывает губу, чтобы сдержать смешок. Он никогда не считал себя хорошим человеком. Страдающим, несправедливо брошенным, одиноким — да, но не хорошим. И всего лишь за какой-то час случайного разговора убеждается в своей правоте. Что же он наделал. Плач сходит на нет. Стирая остатки слез с лица, Тэхен с горечью отмечает про себя две вещи. Первая — что он слишком много позволяет себе плакать. Вторая — что впервые за всю свою жизнь он плачет не из-за себя, а из-за кого-то другого. За кого-то другого. — Это все с одного раза? — не без труда возвращается к прерванной теме. — Нет. Меня ставили к столбу дважды. Первый раз совсем по глупости. Мне было 15, мы с друзьями впервые решили попробовать хмель и сразу пошли гулять по городу, уверенные, что никто нас таких взрослых и смелых не поймает. Поймали быстрее, чем мы успели понять. Нам всем назначили по пять ударов плетью. А второй раз… это, в общем-то, как раз, к чему я веду. Чонгук кидает быстрый взгляд на сидящего рядом парня и, убедившись, что тот полностью успокоился, кивает. — Некоторые стали подозревать, что в посылках может быть замешан капитан, но многие отрицали, считали это все глупыми надеждами. Среди таких людей был мой отец. Ему вообще все эти истории про возвращение Мин Юнги не нравились. Он прошел оба протеста, был одним из самых активных участников, наказывали его соответствующе, и это сильно сказалось на его здоровье. Он у меня крепкий мужик, но несколько недельных ссылок в шахты и десятки торговых казней даже его подкосили. Он просто разочаровался, во всех этих протестах, капитане, надеждах, что как-то можно изменить существующий режим. Так что, когда капитан пришел к нам ночью, чтобы рассказать о своем плане, он просто его прогнал. — Подожди, — встряхивает головой Тэхен. — Что за план? И почему Мин Юнги пришел к твоему отцу? — Капитан тогда начал обходить всех людей, которые раньше были его активными соратниками. Конечно, он пришел и к моему отцу. — А план? — Тэхен, — взгляд черных глаз тяжелеет, — если ты про него не знаешь, то и не должен знать. Я не тот человек, который должен тебя в такое просвещать. Это не только моя война. Пойми, пожалуйста. — Да, конечно, — тушуется Ким. — Прости, я не должен был лезть не в свое дело. Чонгук еще раз внимательно смотрит на Тэхена, как будто о чем-то догадываясь. Но смаргивает наваждение и продолжает: — Я подслушал их разговор. Как я уже сказал, капитан пришел, чтобы рассказать о плане, а также попросил помочь скрыть несколько ящиков с хмелем, тогда спрос на апельсиновое вино слишком возрос. Отец был недоволен уже тем, что капитан вообще появился в нашем доме. Поэтому пообещал молчать, но участвовать в новой заварушке отказался. Мне тогда стало очень за него стыдно. Зачем нужно было вообще бороться, чтобы остановиться на середине пути? — Чонгук умалчивает о том, что стыд вызвало не только поведение отца, а, скорее, его больной потухший вид, который на фоне крепкого решительного Юнги выглядел совсем жалким. Чонгук запомнил капитана ходячим трупом, который во второй раз провалился и не смог выстоять против системы. Но он вернулся, еще более сильным и твердо настроенным заново бороться. Чонгук понял, что не хочет походить на своего отца. Он хочет быть таким же, как Мин Юнги. — Это был глупый и необдуманный поступок, но мне очень хотелось показать, что нашу семью не нужно скидывать со счетов. Я решил, что от семьи Чон теперь буду выступать я, а не папа. Той же ночью я пошел к старой хижине, в которой была спрятана поставка и заменил ее на заграничные ящики, как и объяснял капитан. Все прошло хорошо, но то ли я слишком шумел, то ли кто-то сдал нас, но нагрянули жандармы. Меня повязали. На следующее же утро отвели на площадь, мне было назначено 50 ударов плетью. Они били, — Чонгук сглатывает. На лбу выступают капельки пота, которые он порывисто смахивает, — били, как будто хотели убить. Еще кричали моим родителям, чтобы они не отворачивались, что, возможно, им недолго осталось меня видеть. И они смотрели, даже мать, хотя у нее почти сразу началась истерика. Кричала мне, что любит меня, что я сильный и смогу выдержать. Но я начал терять сознание на 17 ударе, полностью отключился на 21. Очнулся уже на корабле. Капитан рассказал мне, что ему пришлось показаться и навести переполох. Жандармы обратили все внимание на него и побежали за ним. Меня в это время развязали и спрятали на борту. Капитан предложил мне остаться и помогать ему. Я, конечно, согласился. У меня дороги назад не было. — Почему? Тебя же фактически нашли около заграничных поставок. — Да, но, когда капитан появился, все сразу поняли, на чьей я на самом деле стороне. А за сотрудничество с Мин Юнги может грозить даже смертная казнь. — А твои родители? — Капитан тем же днем подбросил им записку, в которой посоветовал отрицать любую свою причастность с ним и что они просто не доглядели за сыном. Так на самом деле и есть. — Они так сделали? — Я надеюсь, — бессильно вздыхает Чон, — так они будут в безопасности. — Мне очень жаль, Чонгук, — накрывает своей ладонью сжатый кулак Тэхен. — И Мин Юнги должен был тебе помочь. — О чем ты? — Ты говорил в начале, что он спас тебя, хотя не должен был. Нет, он должен был. Если бы он этого не сделал, он бы поступил, как трус и самый бесчестный человек. Ты очень смело поступил, и он был обязан отплатить тебе тем же. Чонгук тихо немного застенчиво смеется. Он разжимает кулак, чужая ладонь тут же ложится в его. Он позволяет на секунду провести большим пальцем по тыльной стороне тэхеновой руки, чистой, гладкой и нежной. На контрасте с его, тяжелыми, шрамированными и загрубевшими, эти руки кажутся еще более утонченными. Раньше его бы разозлила эта разница, кожа, их внешняя оболочка, которая отлично показывает, сколько выпало или не выпало на их долю. Но Чонгук за свои 19 лет давно понял: нечего корить судьбу только за факт, что не все люди пережили столько же, сколько и он. Несправедлива не судьба, а его отношение к другим. И он очень надеется, что Тэхен, как и его руки, останется таким же чистым, нежным и незамаранным. — Ты вправду слишком наивный, Тэхен, — наконец, выдает из себя Чон, — но в хорошем смысле. Капитан действительно наш главарь, но все мы идем за ним по доброй воле. Это наше решение, и мы сами за него в ответе. Он сильнее сжимает изящную руку, собираясь сказать что-то еще, но его прерывают громкие шаги тяжелой подошвы. Юнги быстрым взглядом ухватывает чужую позу и сцепленные ладони и хмурится. Хотя, кажется, что это его неизменное выражение лица. — Харэ голубиться, — как на военной подготовке кричит, — через 10 минут швартуемся, советую собирать манатки. Чонгук выдергивает руку и быстро подрывается с места. — Я соберу тебе провизию, — пряча взгляд в пол. — Стой, — хватается за штанину Тэхен, задерживая, — тот богач. Который начал поставку. Это был Сокджин? — Допустим, — мрачнеет Чон. — Но почему Мин так плохо к нему относится? Разве он не помог ему? — Не хочу портить твое впечатление о Ким Сокджине, Тэхен, но он не тот благородный человек, которым может тебе казаться. Он не делает ничего без своей выгоды. Да и капитан ненавидит быть кому-то должным, тем более настолько сильно. Бросив последнее слово, Чонгук разворачивается и уходит вниз. Тэхен уже давно не считает Сокджина самым благородным человеком, но в этом они были друг другу подстать. Сейчас же Ким понимает: он не хочет портить свое мнение о мужчине еще больше. Ему кажется, что он просто этого не переживет. Чонгук к недовольству капитана собирает провизии не на два-три дня, а на недели полторы как минимум. Помимо еды и воды он также складывает нож и небольшой пистолет, свой собственный. Тэхен очень хочет отказаться, но Чон только отмахивается: «Тебе сейчас нужнее». «Чтобы застрелиться?», — хочет спросить Тэхен, но понимает, что шутку его не оценят. Чонгуку вообще тяжело прощаться с новым знакомым. На корабле ему хорошо, но все окружающие его люди старше 30, как наставники и сокомандники — это даже плюс, но вот друзьями они, конечно, не стали. А Чонгуку очень хочется кого-то близкого рядом, и по возрасту, и по духу. Ким сам, к своему удивлению, растрогался из-за необходимости прощаться. Он очень быстро прикипел к этому большому, но трогательному потрепанному жизнью пареньку. Ему грустно, что эти несколько часов вместе закончились, но он бы не хотел встречаться с Чонгуком вновь. Ему будет слишком стыдно смотреть ему в глаза. Через несколько дней Чон, вероятно, уже узнает, какую змею к несчастью для себя спас. — Чонгук, мать твою, если ты сейчас же не поднимешься, я просто пристрелю этого пацана на месте, чтобы он перестал доставлять столько проблем, — вопит с судна капитан. — Я действительно рад, что вытащил тебя, — с грустной улыбкой признается Чон, показательно игнорируя своего главаря. — Я очень надеюсь, что мы еще встретимся. — Я тоже, Чонгук, — слова на доли секунд прерываются. Что он тоже? — Тоже чертовски рад был с тобой познакомиться. Не дождавшись активных действий, Тэхен крепко обнимает парня за широкие плечи и только сильнее стискивает, когда ощущает неловкие руки на своем поясе. Чонгук вздыхает и, решившись, шепчет несколько фраз в чужое ухо, чувствуя, как русые волосы щекочут нос. Он отстраняется и с широкой улыбкой встречает шокированный взгляд напротив. — Просто выживи, хорошо? Он напоследок сжимает холодные мягкие ладони и, развернувшись, поднимается на борт. Тэхен впивается пальцами в холодный ствол пистолета и в самый последний момент кричит: — Чонгук, прости меня. Чон оборачивается на голос и уже на палубе кричит в ответ: — За что? За то, что начал тонуть до того, как сделал самую непоправимую ошибку в своей жизни. За то, что часы с компроматом, отсчитывающие время до вашего заключения, уже через пару дней будут в руках властей. За то, что предал тебя еще до того, как успел о тебе узнать. — За неудобства, — находит самое глупое описание своих преступлений Тэхен. Корабль отплывает, но ветер доносит счастливый звонкий смех. — Это было лучшее неудобство в моей жизни. Тэхен пообещал себе не плакать так часто. Но он, как всегда, не может сдержать обещаний даже самому себе.