Реабилитация

- Итак…- длинные пальцы переплелись, но не сжались. Штольман так и остался сидеть в этом странноватом, задумчивом положении и Александр Францевич понял, что шутки закончились.       Приподнятое, легкое настроение, с каким Штольман вернулся в дом, вылетело в паре легких фраз ни о чем и теперь, доктор поймал себя на том, что не может отвести взгляд от вытянутых в напряжении пальцев. - Анна не слышала половину из того, о чем мы говорили…- поза не изменилась, и доктор постарался придать всему легкость: - И не она одна, похоже, ваш помощник был…весьма впечатлен…- легкости не вышло, тема оказалась неудачной и руки, на которых застыл взгляд, моментально обернулись иным – сжались в нервный замок и мгновенно опустились на стол. - Я заметил, вы о чем-то вспомнили по поводу места? - Вы о чем…ах это, а почему вас это интересует? - Это личное.       Ответ был короток, доктор поднял взгляд и поразился – этот человек умел удивлять. Напряжение исчезло и теперь, Штольман смотрел в глаза – спокойно и мягко. Медлить было нельзя, и Александр Францевич моментально подхватил, уже не заботясь в выборе слов: - Так и тут…ничего особенного…Когда-то очень давно я…путешествовал по петербуржскому тракту, лошадь захромала, до Петербурга было не близко и мы услышали звон… - Звон? – Штольман уже расслабленно откинулся на стуле и только мягкое постукивание выдавало заинтересованность. Эта мелкая деталь – дробно стучащие кончики худых пальцев попала на глаза и спутала мысли. Он привык задавать вопросы сам – в этом было все дело и это понимание заставило снова заспешить: - Да…Там знаете ли, крохотная деревушка, этот Иссад и этот звон…мы было подумали, что где-то рядом город, но нет…Храм да, огромен и звонница…Очень красивое место, река, лес…это очень важно? - Насколько это далеко от Петербурга? - Понятия не имею…не слишком далеко, нет, не слишком. Я удовлетворил ваше любопытство? Тогда позвольте и мне… - Если это касается дела…- слова оборвались, и явилась досада – тон он выбрал неверный. На лице доктора отразилась целая гамма чувств, и Яков постарался исправиться, как можно скорее: - Простите, доктор…Привычка, вторая натура, как говорят… - Я понимаю, да…- Милц поднялся, снова наполнил рюмки и вернулся за стол – Я собственно и не собирался вас пытать…Я о мертвом теле в здании суда, вы видели это своими глазами?       Доктор выражался аккуратно, тщательно подбирая слова, и скованность ушла. Милц ни намеком не упомянул роль Анны и слова, наконец, полетели проще, проще и легче: - Нет, не видел, но уверен, что оно есть…запах, доктор, этот запах ни с чем не спутаешь…А вот место странное. - Что за место? - Тайник или подвал…под полом моего кабинета… - Вот как… вы закусывайте, голубчик, вам силы нужны – в тоне Милца явственно прозвучала искренняя забота, и Яков улыбнулся, ощущая, как внутри теплом разливается не только коньяк: - Поэтому завтра утром я вас ангажирую…вы не против? - Нет, мне и самому весьма любопытно… - Мне нужен ваш совет…весьма странного свойства, но я надеюсь на понимание…- тон внезапно обратился чуть растерянным, и доктор отозвался мгновенно: - Да, конечно, какого рода? - Если завтра все сложится так, как я предположил, то днями мне нужно будет уехать в Петербург, но есть одна сложность…- Штольман умолк и Александр Францевич быстро вскинул взгляд – этого человека снова обуревала некая проблема и проблема эта была ему несвойственна, он явно не знал, как поступить. Доктор понял это по тщательно подобранным словам, по изменившемуся тону и неуверенности.        Этот человек весьма редко был не уверен в себе, и что могло повергнуть его в столь странное состояние, было совершенно неясно. Пауза затянулась, на лице Штольмана внезапно возникло досадливое выражение, и доктор решил пойти ва-банк: - Да что вы, в самом деле, какого рода совет? - Вы знаете Иннокентия Соломина? - Соломин…что-то знакомое, ах, да…Знавал я одного Соломина, Пал Палыча, они здесь не так давно обосновались…года четыре или чуть больше, но…он, к сожалению, скончался… - А его сын Иннокентий вам знаком?       Доктор попытался вспомнить, но не мог – перед глазами возникло хмурое ноябрьское утро, дрожки, стайка детей и красивая, стройная женщина с опрокинутым, белым лицом. Он запомнил ее тогда, ее невозможно было не запомнить и сейчас, эта память вылетела вслух так спонтанно, что он едва заметил слова: - Нет, я не помню, я помню супругу, она была просто убита…знаете, тогда я видел много подобного, но такие вещи запоминаются… - Видимо, это была его мать… - послышалось рядом тихое, осторожное, и доктор очнулся, вскинув взгляд: - А в чем дело? Вы в чем-то подозреваете…но это ребенок, я не припоминаю, но даже тогда,... дети…они все были малы… - Вы ошибаетесь – Штольман улыбнулся и Александр Францевич ошеломленно замер, не понимая. - Этот мальчик вырос и сейчас он в Петербурге, выполняет мое поручение, завтра он возвращается в Затонск…Я очень не хочу…чтобы с ним что-то случилось в мое отсутствие, отсюда вопрос – чем его занять…       Фраза была поразительна и, по сути, и по содержанию. Штольман отчего-то смутился, отчего-то занялся чаем, и Александр Францевич понял, в чем была общая странность – этот человек не привык просить советы. Просить совет, и заботится…- мысли оборвались звоном и доктор вгляделся в худое, бледное лицо – он был прав в своих догадках. Эти странные мысли были быстрыми, незнакомыми, но Штольман ждал и рассудок внезапно выдал вслух нечто не менее странное: - Но не запирать же его под замок? - В этом и вопрос…Я не хочу, чтобы он знал об этом – Штольман кивнул в сторону спальни, и лицо его стало жестким – Я хочу, чтобы он был жив к моему возвращению. - Вы полагаете… - А вы полагаете, все может быть иначе? После того, что написано в этом пасквиле? Это не тот человек, что будет сидеть, сложа руки, он попытается уязвить…и будет бить, в самое больное…Ему, как и Ребушинскому, важно показать свою значимость и между делом показать нашу несостоятельность… - жесткое лицо исказилось напряжением и доктор, молча, наполнил рюмки. - Так вот оно в чем дело…Тогда выходит, этот человек может любого заставить сделать все, что угодно? - Ты, как Ульяшин… - А что Ульяшин? - Он…очень болезненно это воспринял, я удивлена, он столько лет в полиции… - И что? Дорогая…если все так, как ты описала, это любого повергнет в ужас…Теперь я понимаю… - дядя так и не отвлекся от больного.        Он не мог усидеть на месте и в какой-то момент вскочил и начал расхаживать по спальне, слушая ее немного сбивчивую речь. О чем он понял сейчас, было неясно и эта неясность, тут же вылетела вовне: - Что понимаешь? - Штольман…Я встретил его, мы…довольно тепло встретились, но он не сказал мне и пары слов…Штольман твой иногда способен посмотреть на человека, как на пустое место…Вот ровно такое я ощущал, нда…Но теперь я понимаю…Он был занят иным…Не до меня ему было… - Давай оставим это…Это в самом деле…ужасно…- она рассказала все, умолчав лишь о том, о чем решила и сейчас нужно было отвлечься.       Отвлечься самой и отвлечь дядю – он слишком часто начал упоминать Штольмана и эта мысль явила странное - Анна вдруг осознала, что не только и не столько тайность основа ее нежелания говорить – дело было в чем-то другом.       Это другое казалось нелепым, но мысль уже явилась, и отделаться от нее было сложно – вдруг, здесь, сейчас, она испугалась и этот испуг, лежал вне реальности. Он оказался древним, как мир, нелепым, но отчего-то значимым и был весьма близок от искушения и отказа – ей очень хотелось примерить кольцо, но внезапно что-то остановило, запретило это сделать. Все это не имело рационального объяснения и лежало вне реальности, там, далеко, в детских неясных страхах от няниных сказок, наполненных волшебством и суевериями. - Что такое, душа моя? Я вот что подумал…если все так, как есть, мне, в самом деле, стоит вернуться…пока все не разрешится…       Анна слышала дядюшкин серьезный тон и понимала о чем он – в свете того, что он узнал, Петр Иванович также озаботился ее безопасностью. Дядя, словно, набирался смелости сказать о чем-то значимом, и она поспешила остановить его, прежде, чем все обернется бессмысленным спором: - Если ты о том, что я должна запереться здесь, то нет… - Но, как же ты не понимаешь, Аннет… - Нет…и Яков тоже этого не хочет… - Ого…Ну хорошо, коли так…- дядя не подступил, не взглянул в глаза и согласился чересчур быстро. Он был весьма умным и проницательным, ее дядя, Петр Иванович Миронов и эти мысли тут же вылетели вслух, спеша и путаясь: - Не нужно отвлекать Штольмана, он очень занят, он…Я хочу отдохнуть. - Прости…Я утомил тебя…- теплые, родные руки скользнули по плечам, отвели волосы и удивленный вскрик ударил прямо в ухо: - Господи Боже! А это что такое?? Отскочить вышло неловко – бедро больно ударилось об угол стола, и Анна попыталась улыбнуться, потирая ушиб: - А это недоразумение… - Это…недоразумение… выглядит паршиво…Боже… - Ты лучше объясни мне, почему все такие мирные…Я ожидала другого… - Да я и сам…- растерянный тон оборвался и продолжился совсем иным – Душа моя, тебе нужно в постель…и доктора… - Ты забыл, я только от него…Дай мне слово, что не станешь искать встречи с Яковом - она забылась и не в первый раз. Анна поняла это тотчас, как карие глаза взглянули в глаза, но слово уже вылетело, и сожалеть было поздно.       Дядя, молча, смотрел в лицо, и Анна затаила дыхание, пытаясь понять его думы. Думы в голове Петра Ивановича пролетали быстро, и это было заметно – недавно бледное, взволнованное лицо менялось, преображаясь на глазах, но слова, свои, собственные, словно застряли внутри, даже не пытаясь сорваться. - Я тебя об одном прошу…не совершай необдуманного…- осторожный, но необыкновенно веский тон прервался, в карих глазах что-то изменилось и Анна услышала живое и знакомое – Я уйду, дам тебе покой, но…отвечу на твое, ты, похоже, подзабыла, так вот…Я предупредить хотел…Мне пришлось раскрыть твое инкогнито на вокзале…видимо, этим и объясняется… - Что?...Ты…- слов не было. Слова снова потерялись в путаных мыслях и, уже издалека донеслось, легкое и также знакомое: - А что мне прикажешь делать? Что мне было делать?!…Все к лучшему!       Вместо лукавой физиономии перед глазами возникла дверь и Анна опустилась на постель. Дядя оказался верен себе. Эта мысль, короткая, но внятная, поумерила потрясение, но внесла хаос. Теперь, отчасти, стало понятно, отчего все вели себя так странно, но причины этому, она не знала и снова попыталась воскресить в памяти немую сцену своего возвращения. Она приготовилась к обороне, но обороняться не пришлось.        Все и в самом деле были там, в холле и сейчас Анна вспомнила одну маленькую деталь, предшествующую дальнейшему ошеломлению – они переглянулись. Пауза оказалась настолько мизерной и все, что случилось после, настолько потрясло, что рассудок не уловил тотчас этой крохотной детали, но припомнил сейчас.        Все были рады, но рады весьма сдержанно. Они переглянулись, все трое и по очереди подошли и пожелали хороших снов. Ни один не задал, ни единого вопроса, не выказал претензий и сейчас, оценивая все яснее, Анна поняла то, о чем сказал дядя – родные составили план. Они создали некий порядок своих действий и сделали все, как решили, но почему они решили именно так, было загадкой. Ей не хотелось думать о них плохо, но все, что она слышала от них в последние дни, не предвещало светлых мыслей.       Внизу, громко, хлопнула дверь, и ноги вынесли к окну – взгляд облетел задний двор, ничего не заметил, и Анна метнулась к двери. В виске что-то больно дернуло, но руки уже отомкнули щель. - Я ждал вас, Анна уже спит, вернулась с час назад… - тон Виктора Ивановича звучал абсолютно невозмутимо и Анна, осторожно шагнула за распахнутую дверь и взглянула - внизу, у парадного входа, стояли отец и Коробейников. - Я…в некотором роде осведомлен…Я объяснился с Андреем Петровичем, но не мог не заехать, так, выходит, все хорошо…Как Анна Викторовна себя чувствует? Я беспокоился… - Вы о чем? – отец был чрезвычайно немногословен, и Анна отступила на порог – внезапно ей не захотелось слышать дальнейшее. - А вы не в курсе событий, но как же…Я не понял всего, но… - Тихо, любезный. Вы о чем-то хотите поведать? Так пройдемте в кабинет.       Разговор оборвался, ноги, словно чужие, отступили, и дверь замкнулась за спиной. Внутри что-то больно сжалось и никак не желало разжиматься, мешая вдохнуть – Коробейников, вольно или невольно, решил рассказать о том, что случилось. Недавнее, как наяву, явилось, пролетело перед глазами, обратилось тьмой и Анна очнулась – перед глазами пусто, черно, лежал мрак.        Она не заметила, как поднялась и встала перед окном. За окном стояла глухая ночь, но тьма все же не была абсолютной – фонарь перед окнами слабо мерцал, рассеивая крохотное пятно света. « масло заканчивается, надо Ивану сказать…» - мысль оказалась странной. Эта мысль не касалась больного и темного, она была домашней, обыденной, живой и Анна потянулась, сдвинув занавесь.        Кольца лежали там, куда она их спрятала, в спешке, пытаясь сделать это незаметно от дядиных глаз – в углу широкого подоконника. они не сияли солнышками, тускло отсвечивая в полумраке и губы дрогнули – Господи… Пальцы подхватили это остывающее чудо и Анна дохнула на ладонь, согревая и пытаясь оживить.       Лунный свет скользнул в окно и на ладони ярко засияли кольца, но засияли не белым, неживым светом. Они сияли мягко, тепло и Анна всхлипнула, зажав их в кулачке – они были живы и отраженный свет ни был лунным – живой свет свечей, переплетаясь с неясным, холодным светом луны, оживил то, что должно было воскреснуть. - Все…- тихо слетело с губ и кольца осторожно легли на стол, ближе к живому свету.       Взгляд не уходил и мысли не пришли. Этот живой отсвет помогал жить, и это было не мыслью – ощущением.       Платье легко скользнуло на пол, но она не стала его подбирать – все внезапно потеряло значение. Пальцы прошлись по мягким, старомодным воланам и Анна улыбнулась двум ярким солнышкам, снова подбирая их на ладонь. - « У тебя будет выбор…не такой, как сейчас…» - слова звучали внутри и не давали придти иному – неуверенности и страху. ей внезапно стало все равно, что сейчас, там, внизу, говорит Коробейников. Теперь у нее на самом деле, был выбор, и он был не тем, о чем грязно намекал Ребушинский.        Она не знала, чего это решение стоило Якову, и не хотела об этом думать. Кольца грели ладонь, они снова были живыми, теплыми и Анна, нырнув под перину, спрятала кулачок под длинным, мужским рукавом – рубашка была на ней и сейчас эта мысль снова вызвала улыбку.        Свои недавние мысли о брошенном в чужой спальне белье уже казались смешными и глупыми – здесь, сейчас, с зажатым в кулачке чудом, эта рубашка оказалась просто еще одним дополнением к ощущению света и тепла – она пахла Яковом и сейчас, даже этот, странный, лекарственный запах, казался лучшим ароматом на свете. - Пойдемте отдыхать…вы плохо выглядите, поверьте мне, как врачу… Яков слышал странный тон доктора, но взгляд все еще блуждал в прошлом – темном, залитом неясным светом, дворике. - Странное чувство…- тихо, незнакомо, вылетело в пространство и рядом тотчас, отозвалось нечто живое и бодрое: - Не мудрено! Впрочем, оставьте все до завтра, голубчик… - Да, вы правы, доктор…скоро рассвет… - Вот именно, рассвет, вам нужно поспать…да и мне не помешает, хороших снов, Яков Платоныч.       Милц ушел тотчас, как договорил и Яков поднялся, шагнув к спальне. Оглядываться не хотелось – там, позади, на столе, царил кавардак, но все эти мысли словно пролетали мимо, где-то далеко. В спальне, тускло сияли свечи, они почти оплыли, но и это не трогало ум – доктор был прав, нужно было поспать.        Они обговорили все, что было необходимо и даже более. Об этом более думать было приятнее, чем обо всем ином, взгляд медленно облетел пространство и застыл – на низкой, деревянной спинке узкой кровати висело нечто лишнее.        Яков шагнул ближе и понял, что улыбается не тотчас – Анна не изменилась настолько, насколько казалось. Эта странная мысль дала осознание, что и с лицом что-то не так, но мысль была легкой, ироничной. «- Где ты это взял…Я могу забрать это себе?»…Анна не изменилась, она осталась той же Анной, но теперь ее свободолюбивая натура проявлялась ярче. Она переоделась в сухое, но забрала с собой то, о чем попросила, оставив здесь, в чужом доме, то, что ей было ненужно.       Пальцы потянулись и отдернулись, но взгляд не ушел – белая, невесомая полоса на темном лаке притягивала взгляд, и он смотрел на это, не думая, ни о чем и ощущая одно – светлое, легкое предвкушение чуда.