Реабилитация

      Шелест, неясный, перемежался чем-то иным и это иное, наполняло душу страхом. Слух, словно намеренно старался уловить этот шелест, напряженно, так, будто пытаясь запретить, не придти чем-то иному, он полетел ближе, взгляд уловил неровные буквы, но душа не смогла просветлеть – что-то уже надвигалось, путая и пугая. Шелест исчез, и перед глазами повисла пустота.       Пустота была немой, жуткой, темной и внутри ее клубился, стелился неясной стеной, сизый туман. Тонким серым ручейком, он растекался, собирался снова, скручиваясь плотным, серым клубком, обратился чернотой и рассыпался, обнажая руку, занесенную для удара. Пальцы обтянутые черной кожей сжались сильней, рука метнулась, обрушивая смертельный удар и страшный звук рвущейся кожи, заглушило иное – жесткий, ледяной хруст. Крохотный, яркий огонек заплясал внутри льда, задрожал вместе с ним, вспыхнул снова и засиял ровным, неживым светом. Холод сковал душу и изнутри, сопротивляясь, вылетел протест – Нееет! - Нет…нет…       Картинка еще плыла, она была здесь, перед глазами и она была иной – знакомая фигура с голым, лысым черепом, обернулась и сухая, обернутая кожей, кисть указала вниз, в землю под истлевшим, покрытым плесенью, сюртуком. Земля дрогнула, стала прозрачнее и, перед глазами блеснул прямоугольник. - Аннушка, как ты, милая? Там… - живой, осторожный тон оборвался, теплые руки схватили за плечи, и взгляд уперся в беспокойные, родные глаза. - Что с тобой?! Опять эти…сны?? – мама была иной. В ее словах не было того, о чем Анна помнила, но было другое – острое, живое беспокойство. - Да…- ответ слетел сипло, и лицо уткнулось в скользкую, холодную тафту. - Мы что-то придумаем, непременно…ты лежи, поспи…я… - Нет. Не надо… - Машенька, мы…- новый, обеспокоенный голос ворвался в сознание, и Анна оглянулась – в спальню вошел отец.        Нужно было сейчас, немедленно, взять себя в руки и успокоить всех, но новое, ударившее внутри, собственное беспокойство, оказалось сильнее – кольца. Это слово включило все – сознание, мысли и разум. Пальцы, ищуще, прошлись по простыне, и радость оказалась сильнее всего прочего – они были здесь, рядом и моментально подхватились в кулак. - Все хорошо…это просто сон…- улыбнуться вышло неловко, но это уже не тронуло – лица, мгновение назад казавшиеся трагичными, изменились. Обо всем, что привиделось, можно было обдумать позже, и внутри, мелькнуло лишь одно – понимание – призрак, желающий покоя, показал ей что-то весьма важное. - Эти твои сны…- Мария Тимофеевна выглядела жалко и это, живое понимание, отрезвило мгновенно.        Мама оборвала себя, растерянно пытаясь о чем-то сказать, но не посмела, она быстро обернулась к отцу и Анна увидела нечто странное – папино лицо отразило неудовольствие. Он изменился в мгновение ока, взглянув в глаза и подступив ближе, но это изменение уже отметилось в памяти. - Вот и замечательно…Сон и сон, пойдем…- ладонь Виктора Ивановича опустилась на плечо Марии Тимофеевны и сжалась – Аннушке нужно собраться…Мы ждем тебя внизу…       Две фигуры уже удалялись к двери и Анна, проводила их взглядом, не думая ни о чем – все это выглядело более чем странно. - Странно…Я вчера сообщил об этом Николаю Васильевичу… - тон звучал скорее с недоумением, чем с досадой и доктор обернулся: - Возможно, мы чего-то не знаем? - Надеюсь, вы ошибаетесь – быстро ответил Штольман, взгляд проводил фигуру до крыльца и Александр Францевич задумался над ответом – звучало это невесело.       Это утро отличалось от всех предшествующих и отличалось неспешностью – за скорым завтраком, уточнением деталей в пути и разговором не касающемся больного, время пролетело быстро, но без спешки. Никто не позвонил в новый колокольчик, не забарабанил в калитку и на какое-то время мир обратился чем-то обычным, обыденным, наполненным легкостью.       Легкость испарилась здесь, в залитом солнечным светом заднем дворике суда, растворилась, вместе со словами, несущими намек. - Доктор! – донеслось уже издалека, и Александр Францевич поспешил. Он никогда ни был не в самом здании суда, ни в этом кабинете и теперь, шагнув за порог, с любопытством оглянулся вокруг. - Осторожнее там! – темная фигура впереди произвела некое быстрое действие и маленькое, узкое пространство залил сноп утреннего солнца. Взгляд скользнул вниз, и доктор отшатнулся – почти у самых ног, слева, зиял черный, пустой провал. - Я не стал убирать это,…вы чувствуете?- Штольман уже опустился на корточки, Александр Францевич нагнулся над тьмой и понял, что этот человек был прав – откуда-то снизу вился сладковатый запах тления. - Здесь неглубоко, я вчера обронил топор…проблема в том, насколько там узко…- Штольман уже поднялся, отступил прочь, но доктор не мог отвести взгляда от странного, черного провала. - Я не намерен разбирать пол…- снова послышалось нечто странное, и доктор машинально задал вопрос: - Почему вы не уехали со всеми? - В дворянское собрание? – Штольман усмехнулся и опустил в черный зев прохода зажженную свечу – Во первых, никто не предлагал и во вторых, вернее, во первых…мне здесь удобно…       Свеча неловко склонилась ниже, едва не задев огнем тонкое запястье с четко выступившей косточкой и тотчас взлетела вверх – Черт! Свет не достиг дна. Из мрака успели выступить лишь странные, ни на что не похожие бока и доктор изумленно вскинул взгляд: - Это не подвал, это… - Это просто сложено там…панели…- Штольман поднялся и доктор поднялся вслед: - Вы что-то понимаете? - Нет…Что вы знаете о моем предшественнике? – вопрос был странен, но важен, это было понятно по внезапно посерьезневшему, худому лицу напротив и Александр Францевич попытался припомнить: - Он уехал, насколько я припоминаю, где-то с год назад… - Это я уже слышал, а, как человек? Что из себя представлял?       На лице доктора проступило недоумение, но надо было отдать должное – он не задавал вопросов. Пауза длилась, недоумение на лице Милца сменилось очень знакомым выражением понимания, и Яков подступил ближе. - Я мало его знал, близко мы вовсе не были знакомы…Первое время он чем-то раздражал полицию, я, помнится, однажды встретил полицмейстера и он…был весьма раздражен… - Не припоминаете, чем именно? Суть? – в стеклах очков отразился солнечный свет и Яков отступил, пытаясь оценить выражение лица доктора – теперь это лицо было в тени и на нем, четко читалась работа мысли – Милц силился вспомнить.        Нужно было, во что бы ни стало увидеть, то, что было скрыто, но свет свечи не доставал и это обстоятельство начинало раздражать. Взгляд скользнул по залитому солнцем беспорядку и остановился – он увидел искомое. - Я вспомнил,…не знаю, насколько это может помочь…Николай Васильевич был раздражен,…он сказал, что некто гоняется за призраками и создает видимость бурной деятельности… - А с чего начался сам разговор? – Яков обернулся и взгляда доктора не поймал – тот смотрел на зажженную лампу в его руках и отчего-то был бледнее обычного. - Я…Вы полагаете, что это…он?? Но…о Боже… - доктор был не в себе и Яков поспешил развеять преждевременные гипотезы: - Я не могу знать. По какому поводу он вовсе сюда явился, не припоминаете? - Вот это да, прекрасно помню…Пропали две барышни выпускного класса гимназии, полиция сбилась с ног, газеты писали о ее несостоятельности и через какое-то время появился этот господин… - Барышни нашлись? – вопрос был важен, доктор вскинул взгляд и теперь в его глазах отразился ужас: - Нет…Полиция посчитала, они попросту сбежали из дому…а Степан Селиверстович…после того, как закрыли дело… - Милц не договорил, обернулся к темному лазу и Яков закончил сам: - Начал пить.       Ответ был не нужен, да он и не послышался – доктор замер в немом замешательстве и Яков, стараясь унять летящие мысли, опустился на колени – держать зажженную лампу было немногим удобнее свечи, но теперь все, что было скрыто, открылось и открылось весьма жутко. Лаз оказался неглубоким, до уровня земли и наспех сбитые деревянные панели теперь выглядели гробом. - О господи…- донеслось потрясенное, и Яков взглянул в бледное лицо Милца: - Что думаете? - Нужно…вынуть..это…       Доктор отчего-то был потрясен увиденным, что показалось странным, и Яков поднялся, избавившись от горячей, жгущей пальцы, ненужной уже лампы: - Что с вами такое, Александр Францевич? Неужели вид мертвого тела… - Я узнал…эти вещи, те, что сверху…- тон был не менее потрясенным, чем вид и Яков, подступил ближе, стараясь унять возникающие в рассудке вопросы. - Я видел этот баул, чемоданчик…в тот день…Совершенно случайно…Я шел в клинику и видел Бухаринова, он шел сюда…А через пару дней я узнал, что он уехал…Мне и в голову не пришло…- Милц договорил, отшатнулся и вышел на крыльцо.       Доктор отчего-то принял весь этот кошмар близко к сердцу и Яков вышел вслед, не для того, чтобы задать вопросы, внезапно, все это показалось не странным – страшным. С некоторых пор сам он стал относиться ко всему похожему иначе, проще, чем когда-то, но сейчас понял, что чувствует доктор и почему – для нормального человека это, внезапное понимание, показалось кошмаром.       Солнце уже поднялось выше и здесь, на заднем дворе, оставило лишь отсвет – веселый, яркий мазок на досках забора, но и это сейчас вызвало странное – не соответствующую картине мира, грусть.       История была проста и одновременно, ужасна – в коротком разговоре с доктором, картина того, что случилась, оказалась почти ясна, но от этого не была менее страшной и сейчас, Яков был бы рад ошибиться в выводах.       Осень снова отступила – утро сменял день и этот день, был теплым. Даже здесь, в тени уцелевшей стены, ощущался предстоящий зной и Яков опустился на выступающий край завалинки, рядом с замершей в ступоре, фигурой Милца. - Ну, вот и дождались, Нюшенька…а что на тебе надето-то было, что маменька в… - Липа!! - Господи, Маша…уйми ее… - Анна Викторовна, утро доброе! – высокая фигура метнулась навстречу и Анна, не успевая за собственными мыслями, приняла руку: - Доброе утро, Андрей Петрович… - А что я такого сказала? Маша? Ты же сама вот только что… - Я вас попрошу, уймитесь, бога ради… - отцовский тон поразил, в нем зазвучала растерянность и мамин непонятный, ударил так, что Анна вздрогнула: - Липочка, давай выйдем на воздух! Лиза! Подай нам чаю на террасу!! - Сию минуту, Мария Тимофеевна! - Анна Викторовна, как вы себя чувствуете? – Клюев тянул к столу, мимо пролетели две фигуры и Анна, едва успела обернуться им вслед.       Мечущиеся мысли унялись – она внезапно догадалась, о чем таким возмущенным тоном заявила тетя, но опомниться не дали – рядом, близко, прозвучало уже иное: - Аннушка, после завтрака я жду тебя в кабинете. Отец тут же скрылся в распахнутых дверях, и звон заставил обернуться к столу. - Простите, барышня…- Лиза, похоже, также, как все прочие, была не в себе. Она пробормотала извинение, подхватила со стола разбитую чашку и вылетела вон. - Анна Викторовна…все не так скверно, как выглядит…- иронично прозвучало рядом, и Анна вскинула взгляд – Андрея Петровича, похоже, забавляло происходящее. Он улыбался, твердо подталкивал ее к столу, и Анна позволила ему поухаживать. Стул легко подался вперед, взгляд с недоумением взлетел и застыл на тонком, аристократичном лице – она не ошиблась, Андрей Петрович и в самом деле улыбался. - Я позволю себе объяснение…ваша тетушка…Мне объяснили суть ее болезни, странная штука…никогда не сталкивался с подобным, но… - Вы обещали объяснить…- улыбка исчезла, и взгляд серых глаз стал серьезен: - Вы совершили массу ошибок…- Клюев задумался, подбирая слова, и Анна замерла, осторожно занимаясь завтраком – пальцы подрагивали.       Поведение родных выглядело странно, необъяснимо и это не просто настораживало – пугало. - Я, так понимаю, вы уже поняли, о чем ваша тетя хотела сказать, и об этом я умолчу…Я хотел сказать о другом…вчера Ребушинский… - Зачем вы здесь? – пальцы задрожали крупнее, и она бросила завтрак, но вопрос слетел сам - тон Клюева, осторожный и мягкий, внезапно начал раздражать больше, чем все вкупе. - Я ваш друг…Я просто хотел вас предостеречь… не более того… - теперь слова звучали растерянно и Анна поднялась, не чувствуя ничего, кроме горечи: - Простите, Андрей Петрович…меня ждет отец.       Позади, послышался звук сдвинутого по паркету стула, но обернуться Анна не могла – внутри, быстро, занимаясь все ярче, разгоралось пламя. - Анюта…что так быстро…- Виктор Иванович вскочил, и его лицо оказалось перед глазами: - О чем ты хотел говорить? - Господи, да что с тобой… - отец выговаривал это, обходя стол и через мгновение теплые ладони легли на плечи – Я…все мы были несколько неправы…видимо… и этим подтолкнули тебя на необдуманное, но видит бог… - Да, я знаю, вы хотите мне только добра! – это вылетело зло, прямо в лицо и это лицо побледнело и дрогнуло: - Аня…нет, ты неправильно поняла, но я должен… - отец пытался подобрать слова, и из нее внезапно вылетело уже не зло, жутко: - Ты…вы все посчитали, что…я была с ним…о боже…Теперь я понимаю…а я, подумала было, что вы поняли…Это мерзко, папа…Как вы могли…       Она снова отступала, и это понимание только добавило пламени в кипящий от негодования рассудок. Мысли смешались, обратились чем-то темным, недобрым и дверь перед глазами хлопнула выстрелом. - Анна Викторовна…- тут же, мгновенно, так, словно ждал, послышался взволнованный тон Клюева, и пальцы выдернулись из цепкой ладони: - Простите… - Анна Викторовна…Анна… - Анюта, постой, господи…       Взволнованные оклики отдавались в голове, но остановиться она не могла. Лестница показалась вдвое короче и, подхватив ридикюль, Анна вылетела вон. Ноги несли к черному ходу, и мысль оказалась короткой, как тот же, ужасный звук хлопнувшей двери – Пусть.       Солнце пролилось сверху, горячо, внезапно, но не остановило, ни шаг, ни мысли, уняв лишь острую, нервную дрожь. Калитка, кованая, черная, скрипнула, отлетев в сторону, и Анна замерла, оглядываясь – она вылетела через заднюю калитку и не заметила этого. На этот раз туфли были уличными и эта первое, осмысленное, что пришло в ум, погасило кипящую внутри лаву – все, что ей было нужно, не было забыто.        Шаг обратился твердым, летящим, пальцы отщелкнули замок, и Анна улыбнулась – маленький, инкрустированный футлярчик, был здесь. Она долго думала, куда спрятать чудо и вспомнила об этом ненужном подарке. Это был еще один подарок того, кто остался позади.        Эту обложку для бальной книжки, Андрей Петрович преподнес в первые дни знакомства и позже, они вместе смеялись над этим – вещица оказалась не нужна. Она пригодилась сейчас, буквально полчаса назад и теперь внутри изящной, кожаной, похожей на футляр крохотной обложки, было спрятано чудо. У обложки имелся замочек в виде защелки и крепко подогнанные края. Сама книжечка, была безжалостно выброшена вон, она осталась лежать на подоконнике спальни и сейчас, это воспоминание показалось знаком – все осталось позади и то, что было и то, что могло быть.       Впереди, знакомым, движущимся пятном, показалась извозчичья биржа, и Анна ускорила шаг – она знала, куда следует отправиться прямо сейчас. Кошелечек, мягкий, вышитый жемчугом, вытянулся на свет, и Анна улыбнулась высокому, облитому солнцем, человеку: - До круглой площади, будьте любезны… - Домчим с ветерком, барышня! – легко ответили сверху, и Анна приняла широкую, жесткую ладонь – Спасибо. - Что вы намерены делать? – тихо послышалось рядом и Яков, ответил о том, что уже уловил слух: - Подмога едет…Я надеюсь на вас, доктор? - В каком смысле? – удивленный, живой взгляд взлетел навстречу и Яков поспешил: - Я вынужден оставить все, как есть…Мне нужно решить массу вопросов… - Ах, вы об этом…да, разумеется, я все сделаю, как должно, как только… - Утро доброе, господа!... Если можно так выразиться…что у нас здесь? - Здравствуйте, Антон Андреич…Я, признаться, ждал… - Дел, знаете ли, невпроворот и это далеко не самое главное, если бы не Николай Васильевич… - Коробейников снова хамил в лицо и Яков, шагнул навстречу: - Что произошло? - Что-то случилось? – послышалось рядом, и лицо начальника сыскного отделения слегка посветлело – он взглянул на доктора: - Да уж случилось…Дворник преставился, но этого следовало ожидать…Для вас есть работа, доктор и она первостепенной важности работа…- Коробейников внезапно стал косноязычен, глянул в сторону и на лице его снова, как совсем недавно проступило нечто загнанное.       Внутри, мгновенно, клацнул капкан, и Яков не понял, как вовне уже вылетело, нервно и быстро: - Что такое?! - Сын судьи,…утонул в пруду…Я уверен, что это несчастный случай, но все это…весьма странно… - Антон Андреевич был словно ушиблен тем, о чем говорил и вопрос слетел также быстро и необдуманно: - Тот самый поджигатель? - Тело мы отправили к вам…Александр Францевич, мне нужно подтверждение… - Подтверждение чего, голубчик…Я, разумеется, тотчас приступлю, но… - Нет, нет, вы меня неправильно поняли, то есть я хотел сказать…А что здесь?       Коробейников был не в себе, и этот странный диалог был этому подтверждением. Яков не понял, что хотел сказать Антон Андреевич, высказывая вслух свои неясные мысли, но последний вопрос был задан иначе – раздраженно. Его явно тяготила просьба полицмейстера и понимание об этом, внезапно вызвало не растерянность, но злость. - Вы куда-то спешили, Яков Платоныч? Так идите, я объяснюсь здесь и поеду - за рукав держали цепко, так, что было больно, и Яков очнулся, взглянув в карие, беспокойные глаза: - Да, спасибо, доктор…заприте здесь – ключ опустился в подставленную ладонь и исчез. - Идите…- предплечье отпустили, мягко, успокаивающе хлопнув сверху, и Яков развернулся, ощущая неясное – смесь благодарности и раздражения уже на себя. - Так что здесь? – послышался позади облегченный тон Коробейникова и Штольман усмехнулся, зло, вслух – этот человек вел свою войну, и это казалось ему правильным.       Это утро оказалось странным – все пошло не так, как представлялось ночью и сейчас эта мысль, быстро гнала прочь – нужно было обратить день в то, что задумывалось. Пальцы быстро вытянули брегет, и сердце застучало спокойнее – все, что случилось, не вышло из-под контроля, оно лишь немного изменило ход. Вдалеке уже показалась знакомая фигура в кургузом сюртуке и шаг, обратился в бег – заставлять Ульяшина ждать, было уже неприлично. - Утро доброе, Яков Платоныч, вы правы оказались, все, как вы и говорили…- Ульяшин взволнованно частил и Яков улыбнулся, пожимая теплую ладонь: - Никого? - Я вам больше скажу…обе калитки были раскрыты и да, никого… Ульяшин был горд проделанной работой – он весь светился от этой заслуженной гордости и Яков не удержался от уточнения: - Раскрыты? Как вам это удалось? - Так…просто…Я с их Иваном вроде как подружился за эти дни, а он рано выходит, в пять, вот я и метнулся тотчас, от доктора…- Ульяшин смутился и Яков отвел взгляд – этот человек нравился все больше.       Ульяшин был скромен, но не подобострастен, умен, но не кичлив, и здесь, сейчас, следовало отблагодарить и ободрить. Взгляд скользнул вдоль аллеи и слова слетели легко и просто: - Ночью я уезжаю в Петербург, у вас будет два дня на отдых, отоспитесь, побудьте…- слова застряли в горле и Яков моргнул, не поверив глазам – там, вдалеке, через аллею, пролетела Анна. - Я присмотрю…- тут же долетело до слуха и в ответ вылетело нечто, что еще витало в рассудке: - Клюев…Впрочем, я сам разберусь…Я благодарен вам…за все… - Не стоит,…вечером свидимся… - высокая фигура уже двинулась прочь, и Яков догнал, пошел рядом, стараясь разглядеть сквозь листву тонкую, летящую фигурку: - Нет… - Да вы не волнуйтесь, я прослежу,…на том свете отоспимся…- Ульяшин ловко скользнул в тонкий пролом среди кустов сирени и Яков остался один.        Ему очень хотелось шагнуть следом, но то, о чем поведал Ульяшин, было подтверждением выводов и эти выводы давали свободу действий. Животное в человеческом обличии решило выждать. Оно подобралось ближе, но решило не действовать нахрапом, грубо и то, что сказал Ульяшин, даже не удивило, но вызвало иное – четкое понимание.       Он снова ошибся в своих мыслях – Крутин ни был настолько прост, чтобы выбрать одно решение, он имел изворотливый ум. Яков и мысли не допускал, что это животное попытается добиться расположения Анны, нет, но то, что происходило вокруг, дало иное понимание – Крутин попытается создать хаос и обмануть Анну. Это понимание имело нечто среднее между двумя путями, но стройно ложилось в то, что Яков знал об этом человеке.       Смерть мальчика, причастного к поджогу школы наводило на мрачные мысли и Яков, шагая вдоль знакомой улицы, осознал, что запрос, который занимал ум, окажется не один – помимо прошлого доктора Скрябина, следовало исследовать все о тех, кто был замешан в преступлениях Крутина.        В том, что лежало в папке, было все, что касалось самого дела, но о том, что произошло с причастными к этим преступлениям, не было сказано, ни единого слова. Это было упущением. Упущением тех, кто навязал ему это сложное дело и упущение личное – он должен был подумать об этом раньше.       Взгляд остановился на маленьком входе в чайную и скользнул по шевелящейся, фыркающей массе – извозчичья биржа была в двух шагах.       Это странное происшествие, о котором ему поведали ночью, лишь укрепило в мысли сделать запрос – история с пролеткой выглядела более чем странно. Об этом он попытался поговорить с Милцем, намекнув о странной траектории прогулки доктора перед обедом, но тот отмахнулся, углубившись в детали того, о чем говорить, было приятнее. « Он всегда обедает в это время» - сказал доктор и с губ, едва не слетело язвительное – сколько, всегда, три дня? Он остановил себя тогда и сейчас был этому рад. Он мог ошибаться насчет того, кем Милц искренне восхищался, как врачом и сеять зерна сомнений в душу доктора, было ни к чему.       Поговорить о том, к кому он сейчас спешил с визитом, он не успел, но и это уже не трогало – все, что предстояло сделать за этот длинный день, было расписано по часам и лишь одно, последнее, не касаемо мрака, населяло душу совсем иными чувствами – предвкушением чистого, ясного света.       Калитка в чугунных, высоких воротах, оказалась распахнута настежь и в душе снова, тепло отозвалась благодарность – Ульяшин не сказал ему об этом, но то, что войти не представило труда, говорило об одном – его незаменимый помощник успел отметиться и здесь.       Яков шагал по знакомой дорожке и старался не оглядываться по сторонам – ощущение и без того, было странным. Неясное, тревожное чувство явилось, едва он переступил чугунный порожек и сейчас, важно было одно – не позволить себе окунуться в прошлое.       Взгляд легко скользнул вперед, к вычурному, высокому парадному входу, кусты, разросшиеся за прошедшие годы, расступились и Яков вздрогнул – прошлое догнало. На крыльце стоял человек. Это был лакей, но то, как он выглядел, тотчас, мгновенно, вернуло все – темный зимний вечер, тревогу и ощущение загнанности в тупик. - Чему обязаны, барин…- человек уже обернулся, взглянув сверху и Яков поспешил оказаться рядом – разговаривать по иному, он не хотел. - Хозяин дома? - Андрей Петрович только вернулись, не в духе они…- человек шагнул к дверям, загораживая вход и Яков, не раздумывая, высказался жестче: - Штольман, Яков Платонович, судебный следователь, извольте доложить, у меня мало времени, дело не терпит отлагательств.       Лицо, и без того узкое, длинное, вытянулось донельзя и в ответ прозвучало уже покладистей: - Проходите, я доложу.       Высокие двери распахнулись и Яков, шагнул внутрь, уже не ощущая странного – все странное, словно отлетело прочь, как ненужная шелуха, едва он переступил порог.       Оглядываться все же не хотелось и в ожидании, взгляд скользнул за окно. За окном виделась балюстрада, зелень и память, как нарочно, вернулась в иной, странный день: - Вы что-то ищете? – голосок прозвучал в голове, и картинка сбилась – позади громко, но сдержанно зазвучал чужой голос: - Вы хотели меня видеть? Что за срочность? В тоне, глухо, прозвучало неприятие и Яков обернулся, стараясь придать собственному, невозмутимость: - Позвольте представиться… - Я знаю, кто вы. Наслышан.       Андрей Петрович Клюев был настроен если не воинственно, то явно неприязненно и внутри, вместо ожидаемого раздражения, колыхнулось нечто иное – темная, безысходная тоска. Ощущение было странным, незнакомым и ненужным, но разобраться в себе, не оказалось времени – Клюев подступил ближе и высказался, глядя прямо в глаза: - Анна мне дорога…Как и вам, я полагаю,… нам есть о чем поговорить, пройдемте… - высокая, прямая, как свеча, фигура обернулась, чуть махнув рукою вглубь особняка и шагнуть вперед оказалось легко.       Она шла по наитию и знала, что ждет, там, впереди, в знакомом маленьком кабинете. Призрак указал на нечто важное и об этом важном, следовало рассказать, рассказать незамедлительно. Путь сократился вдвое – парк она пролетела, не глядя под ноги, вне аллей и тропинок и ноги быстро вынесли, куда нужно – к узкому проходу вдоль забора.        Здесь, в сумраке, было уютно и пусто – впереди солнечным светом светился пролом, Анна вылетела на маленький дворик и зажмурилась – солнце ударило в глаза. Ладошка взметнулась вверх, заслоняя нестерпимо яркий свет, шаги полетели вперед, и навстречу вымахнула фигура: - Анна Викторовна…вы как здесь…- открытие оказалось неприятным – вместо того, кого она так хотела видеть, перед глазами оказалось растерянное лицо Коробейникова. Отступать было некуда и незачем и Анна, стерпев поражение, быстро проговорила в до странности растерянное лицо: - Яков Платонович, мне нужно его видеть, это срочно.       На лице Коробейникова промелькнуло нечто среднее между неудовольствием и брезгливостью, и Анна оставила его, метнувшись вперед – там, у накрытых чем-то темным, дрожек, стоял доктор. - Анна Викторовна?? – темные, печальные глаза с изумлением взглянули в лицо и с губ, сорвалось нечто лишнее: - Где Штольман? - Он был здесь, но ушел…по срочному делу…- взгляд Александра Францевича метнулся назад, и Анна взглянула вокруг.        Слева, совсем рядом от маленького крыльца, зияла дыра. Дверь кабинета была заперта, и вопросы множились в рассудке, не вылетая вслух – доктор был насторожен, и Анна ощущала это кожей.       Внутри росла растерянность – она знала, что должна сказать о том, что видела, но не знала кому и как. Единственного человека, кому можно было сказать об этом без опаски, здесь не оказалось, но желание призрака нужно было выполнить, во что бы то, ни стало. - Вы что-то хотели мне сказать? – тихо послышалось позади и внутри все передернулось от негодования – Антон Андреевич, вольно или невольно, словно пытался подражать тому, кого здесь не было.       Мысль была нелепой, раздраженной, но ничего с собой поделать Анна не могла – Коробейников был несправедлив в своем неприятии. Яков не обмолвился ни словом об этой необъявленной войне, но она поняла об этом и без его объяснений – вчера ночью вольно или невольно мужчины упоминали начальника сыскного и эти упоминания обрывались на весьма нелестных словах. Мысли летели беспорядочно, быстро и она обернулась: - Вам, нет, ничего.       Четко видимое в тени лицо Антона Андреевича помрачнело, и он отступил, крикнув весьма недобро: - Тело в мертвецкую везите! Быстрее! Покуда не рассыпалось… - Анна Викторовна, зачем вы так…только усугубляете…- тихо, предостерегающе прозвучало рядом, и вопросы полетели сами, прямо в грустное, доброе лицо: - Вы знаете, кто это? Там, под полом, в подвале? Там что-то еще нашли? Вещи?... - Это судебный следователь…Бухаринов…черт бы его…- недовольный тон за спиной, оборвался и продолжился совсем иным и иначе – Анна Викторовна…вы ведь здесь неспроста…скажите мне, вы…что-то знаете? Вы…видели что-то? Это важно… - тон был странен.        В голосе Антона Андреевича прозвучало нечто родное, знакомое, из тех, иных, добрых времен и вслух внезапно, в ответ на эти мысли, слетело то, что следовало не говорить: - Там какая-то странная вещь, под телом, в земле…стеклянная вещь, похожая на зеркало…- она осеклась, но было поздно – темные, добрые глаза взглянули сквозь очки с сожалением и за плечо довольно грубо, дернули: - Какая вещь? Где? Простите… - Коробейников извинился за свою грубость и тотчас, безо всякого перехода подступил к доктору: - Будьте любезны, доктор, позвольте ключ, мне надобно произвести обыск. - Вы с ума сошли, милейший? – доктор дрожал от негодования, и Анна замерла, не понимая себя – внутри, больно, перевернулось нечто холодное. - Так ведь я имею право и без ключа…- Коробейников шагнул к топчущимся без дела городовым и Анна, метнулась вперед, но крепкая ладонь перехватила так, что стало больно: - Не трогайте…это…- сказано было с презрением, так, что было слышно всем, и фигура Коробейникова застыла в двух шагах. Антон Андреевич не оборачивался, но и не шагнул к крыльцу и руку повыше локтя, отпустили: - Пойдемте, Анна Викторовна, я хотел бы попросить вас о помощи… - доктор подхватил под локоть, и Анна обернулась, влекомая к странному, темному, узкому лазу в заборе.       Коробейников не сдвинулся с места – он стоял, словно слова доктора пригвоздили его к помятой траве и Анна, уже не задумываясь, шагнула вперед, на узкую, скрытую в кустах, тропу. Милц, молча, шел следом, и она поспешила поскорее выбраться на аллею – вопросы, терзающие душу, никуда не делись и просились на волю.       Яков вылетел на залитое солнцем крыльцо и позволил себе перевести дух, оглядывая гомонящую улицу – сейчас следовало отправиться в еще одно весьма нужное место и обдумать цель своего визита следовало до своего появления. Ответ на запрос, оказался не нужен – он опоздал, и это обстоятельство лишний раз подтвердило решение – посылать запросы, было делом долгим и отчасти, бессмысленным. Он провел в особняке, связанном с мрачными воспоминаниями больше, чем рассчитывал, но оно того стоило – внезапно, вместо подозреваемого и соперника, он обрел союзника.        Мысли не желали возвращаться к делу – неожиданно обратившийся светлым и простым, поначалу темный и сложный разговор не выходил из головы – Ульяшин оказался прав и здесь. Андрей Петрович Клюев, сам того не ведая, вернул ему веру в людей и сейчас эта мысль ярким, теплым ощущением, грела душу.       Этот человек, поначалу настороженно и жестко отвечающий на весьма каверзные вопросы, оказался благороднее всех, кого Яков встречал за все время с того момента, как обрел свободу. Он не скрывал своего отношения к Анне, но держался настолько достойно, что уже там, на середине этого сложного разговора, вызвал уважение. Его откровенность также не вызывала ничего, кроме уважения и сочувствия.       Это, последнее, Яков ощутил ясно, когда услышал о семье, ее крахе и нервном срыве. Клюев несколько лет провел в лечебнице для душевнобольных и рассказал об этом коротко, сжато, но сам факт того, что он об этом сказал, лишь укрепил уважение. Теперь, совершенно неожиданным образом, он мог оставить Анну и отбыть в Петербург. Помимо мальчика по имени Иннокентий, у Анны оказался верный и благородный защитник.       Мысли не летели быстро, они спокойно плыли вместе с ровным, неторопливым шагом и Яков улыбнулся им и вскинул взгляд – вывеска, которую он искал, оказалась перед глазами слишком быстро – он так и не выдумал повода. - Я давно хотел с вами об этом поговорить, да времени не случилось, мне жаль, но вам следует быть осторожнее…- доктор отпил из стакана, поморщился и Анна услышала нечто совсем иное – Мерзость какая, все остыло давно…       Чай, налитый четверть часа назад, в самом деле, оказался холоден, но не показался тем, как его назвал доктор – ей он показался в самый раз. Они давно покинули прозекторскую и теперь сидели здесь – в маленьком, уютном кабинете, но то, о чем они говорили, не давало ощущения уюта.       Теперь она знала гораздо больше о том, о чем догадывалась, и сейчас ее терзали муки совести – ей не нужно было позволять себе открываться Антону Андреевичу. - Не терзайте себя, что сделано, то сделано…Я вам открою один секрет…никогда не жалейте о прошлом, это бессмысленно. Доктор словно прочел мысли, и Анна встрепенулась, очнувшись от мрачных дум: - Вы полагаете, доктор? - Конечно…Ведь невозможно обернуть время вспять…Что-то переиграть, переписать набело…вы согласны? – мягкая улыбка преобразило грустное лицо и Анна ощутила облегчение.        Ощущение было странным, словно с души убрался тяжкий, непосильный груз и мысль пролетела не менее странная – он абсолютно прав.       Андрей Петрович Клюев обвел взглядом окружающий мир и тихий, незнакомый смех, вылетел вовне – он не помнил, когда смеялся таким странным, внутренним смехом просто оттого, что ему было хорошо.       Штольман давно ушел, быстро, не оборачиваясь, но этот неожиданный визит изменил все – он, Андрей Клюев, потерял нечто важное, но обрел неизмеримо больше – смысл существования. Он сам не понял, как и почему, из него вылетела откровенность, но она оказалась нужной – разговор обрел совершенно иной смысл и тон.       Этот человек, о котором он слышал весьма противоречивое, оказался иным, но не слишком отличался от его представления. За время пребывания в этом тихом городке, он слышал об этом человеке многое, но уже тогда понимал не меньше – все зависело от того, кто о нем говорил. Еще в клинике он научился одной простой вещи – оценивать людей по внешнему, извлекая внутреннее и то, что недавно предстало перед взором, совпадало с тем, о чем он заключил ранее и дало одно важное понимание – он понял, что этот человек долгое время был заперт.       То, что сейчас Штольман пребывал в такой должности, говорило о том, что заперт он был явно не в том месте, где долгое время провел он сам, но ошибиться он не мог. Этот человек очень походил на тех, кто избавлялся от жуткого нервного потрясения – лицо время от времени, выражение его, уходило в себя и обращалось в прошлое, превращаясь в жесткую, серую маску.        Он быстро приходил в себя, тот, кого выбрала Анна и это жесткое выражение проступило еще раз, но являло собой настоящее – с таким лицом Штольман говорил о человеке, несущем зло. Он не сказал всего, это было ясно, как божий день, но они поняли друг друга. - Анна…она сейчас где-то в городе, я полагаю, в клинике, доктор не выпустил ее из своего внимания, я уверен, но я хотел бы просить вас…мой помощник сутки на ногах… - Да, я готов, более того, я знаю, чем ее занять… - Не переусердствуйте…        В этом, последнем, сказанном с усмешкой, присутствовало легкое, но ясно читаемое предупреждение и сейчас это снова вызвало тот же, тихий, незнакомый смех.        Они были похожи, все трое и то, что теперь он оказался в этом мире не просто не один, а обрел нечто большее, чем друзья, не вызывало ничего, кроме светлого, щемящего ощущения несмелой, тихой радости. - Андрей Петрович, чаю? – несмело прозвучало рядом, и он отмахнулся, уже слетая со ступеней: - Нет. И к обеду не жди. - Как скажете…- тихо долетело вслед, но он не обернулся – шаги давались легко.        Мир – чистый, светлый и теплый, шелестел подсохшими листьями, щебетал в кустах, доносился извне живым звуком проезжающих пролеток и Андрей Петрович вылетел из ворот, ощущая одно – нужность этому живому, звучащему миру.