Реабилитация

- Идите домой, Анна Викторовна, не думаю, что вам стоит возвращаться со мною…- доктор замолчал, и Анна поднялась, взглянув в задумчивое, грустное лицо Милца: - Да, не стоит…я знаю причину…- она осеклась, но доктор лишь улыбнулся слабо и понимающе: - Да…я догадываюсь…А что вы имели в виду под этим… - Александр Францевич замялся, отвел взгляд и Анна улыбнулась уже в спину: - Я не знаю…это очень странная вещь, мне показалось, что это зеркало, но сейчас я понимаю, что ошибалась. - Забудем…Думаю, Антон Андреевич разберется…Мальчика жаль…нда…       Говорить более было не о чем, но выйти за дверь, отчего-то не выходило – все, что случилось за эти неполные три часа, пролетело перед внутренним взором и сейчас, все было яснее, совсем не так, как прежде. Она снова не справилась с собой. Все, что случилось, начиная со странного видения, морока и заканчивая поведением Коробейникова, выбило из колеи и не дало трезво оценить ни себя, ни своих действий.       Она подвела Якова и подвела дважды – тем, что вышла из дому спонтанно и тем, что сказала Антону Андреевичу то, о чем следовало умолчать. Все, что произошло после – разговор с доктором и то, чем они занялись в прозекторской, стояло особняком – некой странной передышкой и явило собой понимание и осмысление самое себя. - Каково будет заключение? – вопрос сам сорвался с губ и это ни было праздным любопытством – все было связано.       Большая, грузная фигура отшатнулась от окна и доктор с немалым проворством, мгновенно оказался ближе: - Анна Викторовна, вам надо отдохнуть…Подумайте о другом…ведь вы знаете, о чем я… - Александр Францевич улыбался, улыбался несмело, словно ожидая отпора и Анна пересилила себя: - Вы правы, доктор…Я, пожалуй, пройдусь…       Тонкая, до странности прямая фигурка выскользнула за дверь и Александр Францевич не почувствовал облегчения, напротив, в душу явилась тревога. Анна боролась с собой, и он видел это, но не мог ей помочь. Здесь, сейчас, оставалось лишь надеяться на благоприятный исход этой до дрожи сложной истории, не вмешиваясь, не противясь, но стараясь помочь.       Дворик, залитый солнцем, ярким, живым миром раскинулся перед глазами и доктор все же ощутил то, чего не смог ощутить пару минут назад – облегчение – неподалеку от центрального входа, за скамьей, подальше от любопытных глаз, маячила знакомая фигура в странном, кургузом сюртуке.       Анна задала вопрос, но он не ответил ей и не ответил не потому, что не хотел – он не решил, что написать в заключении. Это ни было несчастным случаем, но и ни было убийством, это слишком походило на самоубийство, но написать такое в заключении, он не мог, не имел морального права. Он не мог обречь семью на еще одно горе, которое неминуемо последовало бы за подобным заключением – ощущении вечного чувства вины и невозможности проститься так, как должно.       Белый, наполовину заполненный бланк, лег на стол и Александр Францевич, аккуратно и быстро вывел в пустой строке, то, что посчитал нужным – утопление. Груз с души не убрался, но стал легче. Он знал, кому должно было сказать всю правду, и знал, что поступил сейчас правильно – правда, в том виде, какая она была, была нужна Штольману, но, ни была нужна, ни семье, ни полиции.       Мысли о полиции оказались скорее раздраженными, чем темными – по дороге в прозекторскую и сейчас, после он, как мог, попытался объяснить Анне причину поведения Коробейникова, но ни был доволен своим объяснением. Это объяснение было узким, не включающим в себя нюансов, но и без того выглядело премерзко – говорить нелицеприятные вещи о ком бы то ни было, за глаза, доктор приучен не был.       Сейчас у него просто не было иного выхода, но, как бы то ни было, избавиться от неясного ощущения неправильности происходящего, было сложно. Он ни был виноват в том, что происходит, но ощущал вину. - Александр Францевич, там по вашу душу из полиции, по поводу утопленника…- Ершов словно впрыгнул в кабинет и Александр Францевич вздрогнул – обратного пути уже не было.       Красивая, новая дверь сверкала начищенным стеклом, и Яков все же отступил, взглянув мимо – на улице стало людно. День уже вступил в права, солнце лилось повсюду щедрым, жарким потоком и ноги сами понесли в тень – являться куда бы то ни было не обдумав действия, он не привык.       Идея явилась быстро, едва нещадно палящее солнце убралось с глаз, но шагнуть тотчас, не вышло – то, что открылось взору, на мгновение лишило всех размышлений, ибо было изумительно – в десяти шагах, не замечая ничего вокруг и глядя под ноги, летел Коробейников.        Модный, коричневый макинтош, был распахнут, лицо под кепи розовело и самым странным во всем этом летящем навстречу образе, было то, что Антон Андреевич держал в руке – огромный, явно приобретенный только что, букет роз.       Мысли заметались, спина уперлась в стену, и Якову захотелось раствориться, здесь, сейчас, прямо на мостовой – видеть бывшего напарника не хотелось пуще всего иного. Коробейников поднял взгляд, тотчас повернулся, шагнув влево и замер.        Минутное замешательство исчезло вместе с мыслью о растворении, но явилась досада на себя – так распускаться было уже слишком. Досада на себя сменилась досадой на причину, Яков шагнул вперед, вдоль стены, наплевав на собственные неясные ощущения и замер сам – Антон Андреевич, улыбнувшись самому себе, распахнул дверь и вошел.        Начальник сыскного, вошел туда, откуда он сам отступил, пытаясь собраться с мыслями и теперь новенькая, сияющая чистым стеклом дверь, моментально оказалась перед глазами. - Антон Андреевич! День добрый… - донеслось из-за двери и пальцы отдернулись от висящей, изящной веревочки звонка – легкая шторка качнулась и тонкие пальцы вынесли белую табличку с витиеватым, похожим на иероглифы, шрифтом –« Закрыто». - Сейчас мы с вами спокойно выпьем чаю,…Я ждала…- снова, близко, проворковал незнакомый, высокий тон и откуда-то издалека долетело почти неясное – Служба, понимаете ли, хлопотное дело…Полина…я…       Женский голос зазвучал снова, но разобрать слова уже не представлялось возможным.       Яков стоял и не мог поверить слуху – там, внутри новой книжной лавки, явно состоялось свидание и свидание романтического свойства. Он узнал этот тон Коробейникова – чуть заискивающий, мягкий и не лишенный шарма – так Антон Андреевич в прежние времена, забываясь, говорил с Анной. - Странно…Вот уж кого не ожидал…воистину, земля круглая...- зазвучал позади весьма знакомый и ясно являющий радость тон и Яков обернулся, одновременно хватая говорящего за рукав и увлекая прочь: - День добрый, Петр Иванович, я тоже рад вас видеть… - Анна Викторовна! Анна…- голос летел вслед, и Анна остановила летящие мысли, но обернулась не сразу.        Она узнала этот голос, но не узнала тон – доктор Скрябин не скрывал радости. С чего бы этот человек, вечно пытающийся уязвить, оказался так рад ее появлению, было совершенно непонятно и эта непонятность, вылетела вслух, косноязычно и заторможено: - Да, я…Доброе утро, Иван Евгеньевич… - День давно – серый взгляд летел свысока, но, ни был холоден. На лице Скрябина сияла искренняя, неподдельная радость и перед глазами пролетело недавнее – неуверенное в себе и неясное – «Я сам не знаю, зачем…» - Анна Викторовна, я без вас, как без рук…в прямом смысле… - Вам некому карты заполнять? – она сама не поняла, как вылетело это – язвительное и легкое, но взгляд серых глаз не изменился, напротив, наполнился чем-то теплым. - Вы не понимаете, насколько правы, но…об этом никто не должен знать…пойдемте, я объясню… - твердая, широкая ладонь мягко подтолкнула между лопаток, и Анна сделала очень широкий шаг – как бы ни было странно происходящее, этакая вольность оказалась отчего-то неприятной.       Дорога оказалась недолгой – они встретились недалеко от выхода приемной, и Анна поняла, куда увлекает ее этот странный человек. Дверь архива распахнулась, и обернуться вышло быстро: - Объяснитесь и…не стоит запирать дверь!       Высокая, широкоплечая фигура вздрогнула и обернулась, не посмев ослушаться – дверь так и осталась распахнутой настежь. - Ну что вы…я вовсе не думал…- теперь тот, кто вечно выглядел самоуверенно, выглядел растерянным.        Взгляд серых глаз ушел в сторону, руки неуверенно задвигались, нащупывая карманы брюк и Анна, внезапно ощутила странное – ей было жаль этого непонятного человека. Сейчас он не выглядел язвительным всезнайкой, он выглядел нормальным человеком, попавшим в неприятную ситуацию и только. - Что за тайна…- вопрос еще звучал в голове, но догадка, неясная, спутанная уже носилась внутри и Анна вскинула взгляд. Скрябин не подступил ближе, он лишь сделал шаг и теперь просто смотрел в лицо. - Вы догадались…вы удивительная женщина… - он высказался, шагнул ближе и Анна, в изумлении, опустилась на стул: - Но…я не понимаю…Как же вы тогда получили образование… - это ни было вопросом, это было скорее мыслью вслух и она вздрогнула, услышав знакомый звук – Скрябин, совершенно также, как недавно Штольман, осторожно опустился на стул напротив. - Память, Анна Викторовна…ничего сверхъестественного…Природа, знаете ли, не терпит пустот и если отбирает что-то…то взамен дает иное…Теперь вы понимаете…Я не могу писать, ни писем, ни…прочего, но мои руки и мозг неразделимы…Я хороший врач, Анна Викторовна, но…я постоянно перебираюсь с места на место…Такие, как я далеко не везде находят понимание…       Скрябин замолчал и Анна выдохнула. Он оказался краток. Он коротко и внятно объяснил все и теперь он ждал вердикт. Этот человек не ждал жалости, но ждал понимания и это понимание, вылетело вслух так, словно так и было нужно: - Я поняла. Я помогу вам. - Я знал…Я понимаю, что все это временно, вы не сможете вечно мне помогать, но я благодарен…И…простите меня, я бывал несносен… - Не надо, я все понимаю…Давайте ваши карты, я заполню все, что смогу…У меня есть свободное время. – собственный тон обрел твердость, потерял мягкость, взгляд снова взлетел и замер – доктор улыбался, мягко и осторожно. - Я выбрал не ту стезю…возможно, но…- взгляд ушел, Иван Евгеньевич шевельнул широкими плечами и поднялся, шагнув к стеллажу – Покуда, на свете есть такие, как вы…я буду делать то, что должно.       Стопка карт легла на стол и Анна, взглянув на число, открыла первую. - Ваш воздыхатель топчется возле флигеля…Никогда бы не подумал, что вы настолько…свободны волей…Мне казалось условности и сословности в России…можно выжечь лишь каленым железом, однако…я ошибался…Либо это природное свойство…тяга к свободе…       Рука легко выводила нужное, но мысли никак не желали возвращаться – Скрябин все говорил и говорил, и его говорливость отзывалась странным – письмо давалось проще, но думать о чем-то не представлялось возможным, это было ощущением и оно было неприятным. - Природа…Анна, вы когда-нибудь видели, как занимается смерч? О, это нечто великое…страсть, стихия…сметающая все на своем пути…несущая смерть, но и очищение… Однажды я видел это…- голос Скрябина долетал до слуха, но внутри отзывалось что-то иное – не мысли, картина.       Перед глазами возникло поле, летнее, покрытое чем-то шевелящимся, ярким. Легкий ветерок тронул это яркое, желтое, и оно всколыхнулось, словно море. Желтое море заволновалось, скрутилось посередине, взметнулось вверх и внезапно внутри вспыхнуло четкое, острое ощущение неприятия. - Люди…они просто вылетели вон, как ненужные куклы…       Душа задохнулась от ужаса, и сопротивление оказалось сильнее ужаса. - Анна! Я… Постойте! Что случилось… - голос звучал все громче, но душа уносилась все дальше, быстрее, так быстро, что сердце колотилось в горле, не давая вдохнуть. - Анна…Господи боже, что с вами? Что такое? – знакомый голос и знакомый тон вызвал нереальное, дикое, похожее на ужас ощущение облегчения и Анна, не понимая, выдохнула то, что застряло, запуталось внутри: - Это ужасно…ужасно… - Что?! Давайте, вот так…- надежная, крепкая ладонь опустилась на плечо, но душа воспротивилась снова, быстро, как вспышка молнии: - Нет! Уйдем…уйдем! - Ну, хорошо…- неуверенно, испуганно прозвучало совсем близко, ладонь подхватила под локоть, и спасительный поворот скрыл позади то, что было населено ужасом.       Страх отступал. Сердце гулко стучало в груди, но уже не било в горло и взгляд обрел четкость. - Как говорят доктора…В ее мозгу выросло нечто лишнее….Там всегда было много лишнего, но…- легкий тон оборвался и взгляд отметил то, что угадал рассудок – Петр Иванович спохватился. - Так вот…теперь все это обращается странным – она говорит все, что думает, причем незамедлительно…Яков Платонович, я искал вас для иного, однако вы неуловимы…- Миронов снова стал серьезен и Яков понял, что время, отпущенное на осмысление поведения Коробейникова, закончилось.        Он сам утянул Миронова подальше, в чайную, зная, что этот человек начнет издалека и не ошибся – Петр Иванович заговорил о погоде, природе и у него оказалось время на размышления. Он сам задал вопрос по ходу движения разговора и сам был виновен в том, что разговор сменил тон, но это не вызвало ничего, кроме спокойствия – теперь он понял причину неприятия и это понимание изменило все. - Анна…Она снова видит сны и эти сны не дают ей трезво мыслить…У вас поразительное свойство исчезать, когда в вас остро нуждаются… - тон приобрел нервозность, неприятие и Яков высказался быстрее, чем домыслил: - Вы хотите попенять? Займите очередь. Вылетело это грубо, зло и тотчас, вслед, полетело иное, досадливо и тише: - Прошу прощения… - Вы не поняли…или я недостаточно ясно говорил… - Миронов словно извинялся, сам, за него и Яков поднял взгляд.        Все это выглядело неловко. Он сам недослушал и сам же выказал вслух недопустимое, и недопустимым тоном. Думать об этом также было неловко, неприятно, но просить прощения снова оказалось выше сил. - Я, собственно, встречи искал не ради вас, ради Анны…Я знаю обо всем и об этом человеке и я обеспокоен, да…и это мягко сказано. - Простите, Петр Иванович…бога ради…Я просто устал…       Штольман выглядел бледно в прямом смысле этого слова и Петр Иванович с тоской подумал о том, что все снова запуталось. Он прекрасно видел, что Штольман не слушал и половины того о чем он говорил вначале, но объяснять о том, зачем он это делал, не представлялось возможным – он просто не мог сказать в лицо этому бледному, болезненно глядящему в стол человеку о том, что он слаб.       Они сидели в этой чайной уже четверть часа и за эти четверть часа, темное выражение с лица Штольмана так и не ушло. Сейчас на бледном лице помимо чего-то темного, выразилась досада, и Петр Иванович решил, что нужно просто все высказать быстрее – быстрее, короче и без иронии. Мысли полетели четче, избавляясь от ненужного хлама, и вслух полетело тихо, внятно и быстро: - Сегодня произошло нечто странное. Я, каюсь, вчера поздно лег и нынче поздно встал, все случилось без меня, но…это важно. Анна допустила ошибку…Мне совершенно неинтересен сам факт, это не мое дело, но этот факт обернулся против вас и против нее. Теперь все во сто крат сложнее…семья уезжает в Москву и уезжает незамедлительно. Я понимаю Марию Тимофеевну, все же сестра, она желает показать ее доктору, хотя, как я понял, все это бессмысленно, но это повод…и Анна, с ее знаниями, не сможет отказать. Вы понимаете меня? – рука схватилась за стакан и Петр Иванович, залпом, попытался его осушить – в горле от такой длинной тирады было сухо, как в пустыне. - Отчего не в столицу? – послышался тихий, равнодушный тон и кашель прервал бегущие мысли – Петр Иванович поперхнулся последним глотком.       Он изумленно вскинул взгляд и замер – Штольман смотрел прямо перед собой и выглядел ровно так, как сказал – спокойно и равнодушно. Он задумался и задумался так глубоко, что не видел ничего вокруг себя. Не видел и не слышал – бледное, нервное лицо не дрогнуло, не отозвалось даже на кашель рядом с собой и Петр Иванович, унимая собственные быстро бегущие мысли, ощутил странное – немое, глухое беспокойство.        Он был прав – все запуталось и запуталось прочно. Анна, Штольман и он сам, Петр Миронов, знали об угрозе, но семья об этом не знала и действовала так, как считала нужным – оберегая себя и Анну.        Ребушинский, сам не понимая того не только испоганил жизнь Анны, подвел под удар Штольмана и испортил жизнь всем, кого коснулся – своими пасквилями он развязал руки Виктору – теперь тот был вправе делать все, что угодно, ничто более не держало их в этом городе.        Утром, он, Петр, в самом деле, опоздал. Когда он спустился вниз, все уже было решено и ему не удалось убедить брата отказаться от принятого решения. Ему претило это решение – обмануть Анну, сыграв на ее благородстве, казалось низким, но он понимал и брата – тот любыми доступными методами хотел сохранить семью и дочь. - Я об одном вас попрошу…- тон был тихим, спокойным, но уже не равнодушным и Петр Иванович взглянул снова. Штольман смотрел в глаза и Петр Иванович, сам того не желая, отвел взгляд, ощущая странную, несвойственную себе, нервную дрожь – здесь, сейчас, в залитой солнцем чайной, ему вдруг стало холодно. - Анна не поедет в Москву…она останется здесь, и я попрошу вас…Быть рядом…Я вернусь через два дня, три…это предел.       Слова, странная, рваная фраза, колко звенела внутри, и теплее не стало, стало страшно. - Анна…с вами в самом деле все хорошо? – теплые, жесткие ладони держали под локти и Анна подняла взгляд: - Да. Спасибо, Андрей Петрович…Я не знаю, как мне вас благодарить… - Что случилось? Вы…испугали меня…А я знаю, как…пойдемте в кондитерскую? Здесь, совсем недалеко…там подают изумительные пышки, настоящие, петербуржские…время обеденное уже…можем пойти в ресторацию…куда угодно…- Клюев пытался, честно пытался избавить ее от потрясения и заодно избавиться от своего, собственного. Эта ясная, трезвая мысль поразила и Анна, осторожно, но твердо шагнула вперед, ответив так, как подсказала душа: - Мне совершенно все равно…на ваш выбор… - Замечательно! Тогда…в ресторацию! – в тоне Андрея Петровича настолько явно прозвучала искренняя радость, что улыбка коснулась губ и уже не ушла – этот человек, идущий рядом, был тем, кем был – добрым, искренним и даже его знание о ней, не изменило его. - Вы не видели возле клиники человека…высокого, молодого…в таком, странном сюртуке, как с чужого плеча? – вопрос ни был праздным – память вернулась и вернула все, вместе с неясным, темным беспокойством.       Клюев отчего-то отвечать не торопился, и Анна замедлила шаг, ощущая странное, дрожащее беспокойство. Ладонь под локтем дрогнула, и Клюев заговорил, тихо, спокойно, так, словно говорил о чем-то простом. - А вы сейчас…далеко ли? – тон звучал странно – очень осторожно, словно пугаясь, и Яков усмехнулся: - Да ладно вам, Петр Иванович…Вы не знаете об истории с пропавшими барышнями? - С какими…барышнями? – Миронов подскочил на месте и Яков улыбнулся навстречу изумленному взгляду: - Пустое, Петр Иванович…это я о своем.       Высокая кованая ограда уже летела мимо, и ответ был неважен – он сказал дядюшке Анны все, что посчитал нужным, но не более того. Этот человек и в самом деле не изменился – он был все тот же авантюрист, но вместе с тем от этого человека исходило нечто, что вызывало тепло – ощущение союзничества.       Он не задал ни единого лишнего вопроса, прогулялся с ним туда, куда он не дошел ранее, и все произошло тихо, спокойно и без излишних эмоций. Девушка, к которой так спешил Коробейников, не показалась неземным существом, мало того, она была неуловимо похожа на девушку из прошлого – ту, о которой когда-то Антон Андреевич говорил с благоговением.        Благоговение продлилось недолго – сожительница фотографа испарилась из жизни нынешнего начальника сыскного, оставив в его душе рану, но запала в душу – эта девушка, из настоящего, была не похожа на Глафиру внешне, но похожа иначе, в ней, моментально ощущалась неискренность. Она была мила, красива, у нее была идеальная фигура и правильная речь, но ей не хватало того, что было в другой девушке – искренней чистоты души.       Предостерегать Антона Андреевича от ошибок он не стал тогда и не мог сейчас – не мог и не хотел этого. Тогда он посчитал это лишним, сейчас ему было уже все равно. Коробейников изменился и изменился глобально и бесповоротно. Все его досадные свойства усугубились, а лучшие испарились и то, что происходило все эти дни, теперь уже не казалось чем-то странным, все стало понятнее и проще.       Коробейников не только и не столько был зол из-за Анны, зол он был по иной причине, и Анна была лишь поводом для высказывания вслух своего неприятия. - Яков Платоныч…- тихо послышалось рядом, и Яков отвлекся, поразившись собственным мыслям – они оказались слишком жесткими. - Я попытаюсь вам помочь, но ничего не могу обещать…Я приду, как мы условились, к отправлению. - Я благодарен вам, Петр Иванович – крепкое рукопожатие скрепило договор, и Яков не тотчас указал новый адрес – слышать об этом не должен был никто. Пролетка тронулась, мимо снова полетел зной и тогда он сказал в спину вознице: - За город, любезный, к храму…что за трактом… - К храму, так к храму…Храму…- возница усмехнулся, но не обернулся и Яков, откинувшись в тень развернутой, кожаной крыши, закрыл глаза – дорога была неблизкой. - Погода сегодня просто замечательная…лето совсем, хотите, пройдем в парк? Вы же не собираетесь до ночи бродить по городу? – Андрей Петрович задал вопрос, глядя в сторону, и ответ выскочил сам: - Почему…до ночи? - Яков Платонович попросил меня…Анна…Я не понимаю, я решил, вы собираетесь на вокзал… - серые глаза заглянули в лицо и Анна, не поняла себя – они не поняли друг друга и оба о чем-то не знали.       Мысли снова запрыгали чехардой, она шагнула вперед и под руку моментально подхватила крепкая ладонь: - Я…простите, я, видимо, не так понял… - Нет, это я, я забыла…- нужно было срочно, сейчас, понять и подумать, но возможности не было – Клюев, явно, был озадачен и не собирался отступать. Взгляд заметался, выхватил вывеску, и с губ слетело то, что пришло на ум: - Вы подождите меня, я совсем забыла, это важно… - Да, разумеется, я жду вас… - донеслось вслед, но отступать было некуда – мысли нужно было собрать воедино и понять то, что было непонятно. -Нет! И речи быть не может! Ты слышишь, что ты говоришь?! – дрожащее, нервное лицо исчезло и вслед, мгновенно полетело иное, женское, неузнаваемое: - Распутник и есть, мы не слепые… - Петр Иванович…объяснитесь бога ради…яснее…- еще один неузнаваемый тон послышался с иной стороны и Петр взглянул – Мария Тимофеевна смотрела умоляюще и ломала руки.       Взгляд застрял на этих нервных руках и Петр понял, что придется говорить все, все, о чем он знал. Виктор выплюнул свое и ушел к окну, но даже так, со спины, выражал гнев – пальцы на взъерошенном затылке сцепились в замок и медлить далее, было просто нельзя – Петр Иванович хорошо знал своего брата и знал, что последует за этим нервным жестом – взрыв неоправданных слов.       Взгляд пролетел по столовой и снова застыл на нервном замке сцепленных рук – мысли внезапно словно обрели четкость и Петр Иванович, медленно и веско, заговорил, пытаясь не переходить допустимое, но отпустив себя: - Это подло. Подло играть на ее чувствах, на ее милосердии, подло и ты сам это понимаешь! И сам себе не простишь! Она должна решить сама, она… - Сама?! Что решить? Что?! – Виктор взорвался, и Петр Иванович на мгновение закрыл глаза – видеть брата в таком остервенении он просто не мог. Виктора нужно было остановить и вслух вылетело то, что еще вчера он ни за что не произнес вслух: - Это он был там, на вокзале и это была Анна! Анна! - Ччто…ккак… - бледное, искаженное гневом лицо словно постарело и обратилось серой маской. - Это была Анна…Я не мог вам сказать это раньше, но это была она и вы не вправе ее судить! Она хотела знать…что мы думаем о ней и все это произошло случайно! Случайно, но… - Так…объяснись…будь так любезен…И что это меняет? Он явился, спустя столько лет и смеет…Да я решу это проще…В конце концов…- Виктор метнулся к двери и руки, сами, схватились за мягкие лацканы халата: - Ты сошел с ума…не смей даже думать… - Ты…меня остановишь?! Ты?! – в лицо полетел нервный, дикий смешок и Петр не успел ничего понять – ладонь вспыхнула острой, горячей болью: - Все!…Он был в остроге…в тюрьме…на каторге…Да послушай же наконец!! – он ударил Виктора по щеке, но внутри, в душе, плеснулась радость – невменяемый, дикий взгляд ушел. - Как? О господи…еще и это… - позади, раздался стон и новый, женский окрик словно ударил: - Распутник и каторжник… - Договорим…не здесь…- за рукав цепко, больно ухватили жесткие пальцы, и Петр Иванович шагнул туда, куда потянул Виктор – нужно было попытаться, еще раз попытаться объяснить все легче, так, чтобы все это не обратилось трагедией. - Ты сказал, она решит сама…О чем это? – слова летели, как выстрелы, больно, хлестко, но взглянуть в родные глаза, оказалось проще: - Я даю тебе слово, если за два дня я выясню, что он недостоин…мы сами приедем к вам…Послушай меня…ты не сможешь увезти ее силой, а если…ты что-то сделаешь с ним…будет только хуже, во сто крат…Она никогда не простит…Никогда. - А если я сделаю так, как решил…отчего ты думаешь, что она не поедет? - Оттого, что все не так просто, как тебе кажется…- аргументы закончились. Разговор зашел в тупик, он обернулся по кругу и вернулся в начало. - Так расскажи мне…Ты же недоговариваешь. Ты думаешь, я этого не вижу?!       Тон от шипящего шепота взлетел на немыслимо высокую ноту и в ответ, вылетело то, что нашлось в опустошенной душе: - Оставь ее…Просто оставь в покое…здесь…Поверь мне, это…самое большее, что ты…Что все мы можем сделать… - Анна! Ну, наконец-то я вас увидела! Я…хотела придти к вам тотчас, как вы появились в городе, но…не смогла…Вы не помните меня? Мой брат, Сергей…вы помните? – тонкое, знакомое лицо смотрело в лицо и перед глазами возникло прошлое – ограда кладбища, свежевырытая могила и слова, сказанные странным, беспокойным тоном: «- Да что вы такое говорите? …Там…в кафе, это был ее жест…» - Анна…на вас лица нет…Что случилось? Вас кто-то оскорбил, что с вами? – слова летели в лицо, быстро, взволнованно и взгляд облетел вокруг – она никогда не была здесь. - Я помню вас…и вашего брата…- голос показался чужим, и Анна подалась под осторожными, тонкими руками. Мягкое кресло приняло ее в себя и быстрый, взволнованный тон полетел снова: - Я понимаю, как вам непросто…Я сейчас, посидите минутку – тонкая, высокая фигурка метнулась к двери, произвела некое быстрое движение и мысли, наконец, обрели форму.        Анна помнила эту жуткую историю, вспомнила ее тотчас, как прозвучало имя, но имя девушки, вспомнить не вышло. Память словно колесо пролетки, завязло в чем-то жутком и не могло сдвинуться с места. - Вот, выпейте это…- на круглый кофейный столик опустился бокальчик, и Анна услышала свой осторожный тон: - Что это? - Это…лекарство от тоски…не бойтесь, там нет ничего страшного, меня научила…дала этот рецепт одна барышня из Петербурга… - Вы были в Петербурге? – вопрос был глуп, и Анна вскинула взгляд.       Лицо напротив не озарилось непониманием. Девушка присела в другое кресло и тонко, болезненно улыбнулась, глядя в свой крохотный бокал: - Да…Меня судили в Петербурге, я…У меня оказался хороший адвокат, суд присяжных был добр…благосклонен…меня освободили в зале суда…Но вернуться сюда я не смогла…Сразу не смогла. Я вернулась два года назад и…открыла магазин готового платья…ну, как готового – взгляд взлетел, и Анна поразилась – грусти в нем уже не было.       Тонкая фигурка взлетела также быстро, как и взгляд и послышалось быстрое, но легкое: - Там, в Петербурге, совершенно случайно я познакомилась с барышней…У нее тоже была своя, непростая история, впрочем, это неважно…Она шьет для меня, я продаю это здесь… Тоненькая, худая рука отдернула занавесь и Анна потеряла дар речи – там, за невесомым пологом, которого она не заметила, на плечиках, висело чудо. - Вам нравится? Правда, чудесно? Это кружево из Брюсселя… Но это, разумеется, своеобразный наряд, не на всякий день, но у меня есть для вас нечто особенное и я хочу, чтобы вы приняли это, как подарок… - Нет…мне нравится это…Я заплачу…- слова слетали с губ сами по себе.       Взгляд скользил по тонкому узору, по легкой, струящейся ткани и пальцы осторожно коснулись чуда. Платье было волшебным. Оно словно явилось в эту крохотную лавочку из детских, волшебных снов.       Белое, с неясным отсветом холодного неба, оно казалось облаком – легким, как перышко, осенним облаком чистого, детского сна. - Мне не нужны деньги…не от вас…Но все же, я…это я привезла для вас…я не знала, что вас нет в городе…- тонкая фигурка метнулась куда-то мимо, но взгляд лишь уловил движение – отвести его от того, что было перед глазами, Анна не могла. - Вот, посмотрите…Анна? – голос зазвучал совсем рядом, близко и Анна очнулась.        Девушка, имени которой она не помнила, держала в руках еще одно чудо. Это чудо ни было невесомым, но было прелестным – длинная, зимняя пелерина оказалась чем-то средним между пелериной, как таковой и пальто. - Вам нравится? – весело прозвучало над ухом, и Анна смогла лишь кивнуть – легкое, изумительно элегантное одеяние словно размылось, обратившись в неясное, светлое пятно. - Яков Платоныч…почему мы не заехали тотчас? Все было бы легче…- рядом послышался тяжелый, мрачный вздох и Яков обернулся, ощущая одно – нервную, холодную дрожь: - Не надо, доктор…подождем…       Мрак, лежащий вокруг своим видом, словно совпадал с тем, что сейчас выразил Милц – луна скрылась за тучей и весь мир, погрузился в темное, мрачное ожидание. - Господа…Вы уверены, что… - батюшка Афанасий явился снова, и снова его явление было некстати – этот осторожный, полный сочувствия тон начал раздражать.       Шарканье ног по сухому, подернутому морозом, песку, указало на то, что священник снова удалился в тепло и Яков взглянул на едва видимый во тьме, тракт – оттуда, с разъезженной, пустой дороги не доносилось ни звука.       Дрожь, неясная, странная, была не только следствием нервного ожидания – почти летний дневной зной внезапно обернулся легким, сухим морозцем.       Здесь, возле маленькой церкви из прошлого, они провели уже больше часа, но ничего не произошло – ни Ульяшин, ни Анна, так и не появились. Он все сделал правильно, и странные намеки доктора вызывали не сомнения, страх. Он не знал, что могло случиться, но знал одно – по доброй воле Анна не осталась там, где она была сейчас. Отсутствие Ульяшина говорило об одном – Анна не отказалась, иначе он был бы уже здесь, он знал о предстоящем отъезде и непременно явился сообщить о чем-то, чему Яков названия не знал. Не знал и не хотел об этом думать.        Мысли о Крутине явились тотчас, как прошло указанное время и с каждой минутой напряжение внутри росло. Он мог ошибиться в своих выводах и сейчас, поеживаясь и вышагивая вдоль маленького, затерянного среди деревьев, храма, испытывал одно – желание вскочить в пролетку и домчаться до особняка. - Аннушка, там Андрей Петрович больше часа тебя дожидается…- тусклый тон Марии Тимофеевны долетел до ушибленного рассудка, и Анна вскочила, не чувствуя ног: - Как? Почему вы мне… - Выйди, детка, отец его задержал, они о чем-то говорили в кабинете…       Мама вышла, не взглянув в лицо, и Анна постаралась забыть, на время, ненадолго, забыть обо всем. Собранные вещи прождали уже два часа, но все это сейчас было уже неважно – где-то там, среди холодного осеннего мрака, человек, который был дороже всего, отчаялся в надеждах.       Мама ошиблась во времени, но это тоже было неважно – руки распахнули окно и мягкий, невесомый груз неслышно вылетел во мрак. Домашние туфли слетели с ног, ступни легко оказались в узких, модных сапожках и Анна, закрыв окно, укуталась в шаль – родные не должны были догадаться.       Днем они вернулись вместе, и только присутствие Андрея Петровича уберегло от бури – отец позвал ее на разговор, но бытность в доме чужого человека, видимо, наложило свою печать – папа был немногословен и прямолинеен, но не повысил тон.       Он явил ей будущность, указав недопустимость общения с тем, к кому сейчас летела душа, но она была рада тому, что услышала. Родители решили показать тетушку московскому светилу медицины, но решили оставить ее, Анну, здесь под попечением дяди. Все это выглядело странно, и отец был странен – необыкновенно сух и отстранен, но все это лишь печалило душу, не касаясь дорогого.       Поездка должна была продлиться всего неделю, и Анна догадывалась о причине такой быстротечности – ее тетушке никто не мог помочь и эта поездка, была лишь для успокоения – себя и мамы. Мария Тимофеевна была убита переменами, но весь ход последних дней не позволил поговорить по душам.       Шаль туже стянулась на груди, и Анна оборвала размышления, не считая ступеней, слетая вниз: - Андрей Петрович…Я ждала вас…- голос дрогнул, и серые глаза взглянули с болью: - Простите, Анна Викторовна…Пройдемся… - Не спешите, ваше предприятие потребует времени…- послышался сухой, напряженный тон и Анна лишь взглянула в взволнованное лицо Клюева, не смея обернуться, не смея задать вопрос.       Они не спешили – они медленно двигались к выходу и эта неспешность отдавалась в голове болью – каждый шаг стоил болью тому, кто где-то во тьме нервно шагал вдоль маленькой, бревенчатой церквушки. Шагал и возвращался, шагал и возвращался снова – она словно видела это воочию, и ей хотелось одного – оказаться там, рядом, как возможно быстрее.       Андрей Петрович не знал о том, куда она едет – все это выяснилось уже за порогом маленькой лавки чудес, но сейчас и об этом, она не могла ни думать, ни вспоминать. - Вы все успеете, до отправления московского еще два часа, стоянка четверть часа…Анна, ну же, возьмите себя в руки! – тон от шепота поднялся до окрика, и Анна очнулась, взглянув в серые, темные в сумраке, глаза: - Нужно забрать…Мне нужно забрать вещи… - Какие вещи? Где…вы о чем? - Я должна отдать ему что-то…очень важное…- ложь с трудом слетела с губ, и Анна метнулась вдоль дома, вокруг, под окно своей спальни. - Да что же вы такое творите, господи…- Клюев догнал ее быстро и выхватил из рук легкий, тканевый саквояж – С ума вы сошли…       Мысли о том, что где-то следует переодеться, даже не возникло – времени не было. Время снова изменило ход и сейчас ей казалось, что она чувствует каждую убегающую в вечность секунду.       Они летели сквозь сад, через аллею, по подъездной дорожке особняка Разумовского, но все это пролетало мимо, вне сознания. Андрей Петрович отчего-то не произносил ни слова, и Анна опомнилась уже на подходе к воротам: - Андрей Петрович…Я вам благодарна, я не могу выразить… - Не нужно ничего говорить…Поспешите…- сапожок уткнулся в высокий чугунный порожек и под локоть тотчас крепко подхватили: - Осторожнее…будь он неладен…Смотрите, нас ждут…Вы не ушиблись? Вы должны быть в целости и сохранности, иначе…не сносить мне головы… В тоне явственно прозвучала улыбка, и Анна словно стряхнула с себя мрачные, вязкие мысли: - Вы думаете? - Уверен…Добрый вечер, господин… - Ульяшин, Михаил Иванович…- тихо долетело в ответ, под локти надежно ухватили, ноги оторвались от земли и иные, крепкие руки подхватили и усадили на скамью: - Что так долго? Гони! - Папа задержал, Андрея Петровича…Вы видели Якова? - Откуда? Я записку послал, что все в силе…Ничего…Сейчас долетим…на вокзал бы не опоздать…- Ульяшин еле ворочал языком и Анна, кутаясь в шаль, попыталась извиниться: - Вы простите, что так вышло… - Пустое…не так и далеко…А там отогреемся…Вылетим на тракт, я знак подам…неровен час не дождутся… - Какой…знак? – ей не нужно было знать, но этот разговор отвлекал от мрака – мрака снаружи и мрака внутри. - А вот…- справа раздался мелодичный звон, свет фонаря на мгновение выхватил из мрака лицо и Анна снова, как там, в маленькой лавки девушки без имени, почувствовала странное.       Пролетка уже нырнула во мрак, но влага из глаз не ушла и внутренний взор, размыто, видел другое – Ульяшин держал в руке колокольчик, обычный, металлический, дешевый колокольчик, но это также было заботой – заботой чужого, но светлого человека. - Не опоздать бы к поезду…- доктор произнес это мрачно, в темноту и Яков не ответил.        Сегодня он уже почти опоздал – перрон был пуст и высокую, хрупкую фигурку, узнал не сразу – мальчик изменился внешне. Иннокентий Павлович пожал руку, они двинулись вдоль перрона и Яков понял еще одно – мальчик изменился не только внешне, но и внутренне. Ответ он привез на словах, но это не опечалило – мальчишку не приняли всерьез и не удостоили встречей с высоким начальством, но он вернулся с подтверждением – и его, собственных догадок и слов доктора.       Барышня из гостиницы оказалась той, за кого он ее принял и ее смерть, была закономерной.       Крутин убрал ее из жизни, убрал таким изуверским способом и этим показал им, на что он способен. Он не думал, что они смогут опознать труп, в этом он просчитался. Он забрал то, что она привезла для него, и избавился от свидетеля, указав им на свое присутствие и свою силу.       Еще там, на перроне, Яков вскрыл конверт и долго вглядывался в чистое девичье лицо – это была она, барышня из соседнего номера. Анна справилась с задачей на отлично и фото, мало отличалось от выписанного на бумаге лица.        Внутри, медленно разливалась не злость, нет, это было нечто иное, мрачнее, масштабнее и слова Соломина взорвали это, громко, вслух. Мальчик подобрал прокламацию, привез с собой, подал ее, сунув поверх фото и, попытался высказать то, что подумал своим юным, идеалистическим мозгом: - Я понимаю, да, все это страшно, но…согласитесь, они во многом правы…       Сейчас Яков не помнил своих первых слов, они вылетели быстро, зло и опомнился он, только когда услышал очень близко: - Яков Платонович…я…я…       Мальчик испугался его гнева и тогда они долго, шли, молча, долго, почти до конечной точки пути. Гнев унялся и он смог подобрать слова и теперь эти слова возникли в памяти, отвлекая от мрака, тревожно лежащего снаружи и внутри: - Послушайте меня…Если вы хотите изменить этот мир к лучшему…меняйте его иначе…мирным путем. Учитесь, идите в политику, в прессу, куда угодно, но не уподобляйтесь им…Все это декларации для дураков…умелая манипуляция и только. - Но…Они в самом деле помогают семьям погибших, тем, кто пострадал от режима, кто лишился кормильцев…и они во многом правы… - А где они на это берут деньги?! Вы не задумывались?       Иннокентий Павлович не ответил и молчал вплоть до точки расставания. Это было благом, ибо то о чем поведал Петр Миронов, меняло все и теперь ему, Якову Штольману, предстояло выдумать иное, то, что будет способно уберечь этого наивного романтика от беды. - Яков Платоныч…вы слышите??! – доктор подался вперед, во мрак и Яков услышал – откуда-то издалека, тонко, нежно, летел звон.       Пролетка летела сквозь абсолютный мрак и Анна, вытянувшись, неосознанно вцепившись в холодный чужой рукав, всматривалась в эту черную, холодную пустоту. Над головой, высоко, ярко сияли звезды, но их свет лишь обозначал темный, ухабистый тракт, отделяя черное от черного, неясной, туманной полосой. Впереди показался черная, пугающая стена и на мгновение ей показалось, что там, впереди абсолютная бездна. Внутри что-то словно перевернулось и замерло.       Пролетку качнуло на повороте, бездна сдвинулась, ушла мимо и впереди, крохотным, неясным огоньком, вспыхнул свет.       Свет приближался и взгляд, смутно, влажно, уловил очертания его – два маленьких, квадратных окна сияли во мраке чистым, теплым светом. - Да что ж!!…- громко, жутко, прогремело впереди, и рукав вывернулся из онемевших пальцев. - С ума вы сошли, барин! Под колеса…ить тьма, ни черта ж не видать…- голос все гремел, но руки, ищуще, уже потянулись во тьму и пальцы, наконец, вцепились в иное – знакомое, мягкое, но невидимое во мраке. - Анна…- мягко, тепло, выдохнул Яков куда-то в шею и руки потянулись выше, к родному, худому лицу: - Ты здесь… - Конечно…- полетело в лицо и холодные, дрогнувшие губы коснулись губ. - Ждать пришлось…- где-то рядом прозвучало нечто знакомое, до странности тихое, но эти слова звучали, словно не рядом, а далеко. Ноги коснулись земли, надежно держащие руки исчезли, под локоть легла ладонь и Анна шагнула вперед. - Господа…вечер добрый…- еще один знакомый голос бодро зазвучал совсем близко и внутри, мягко, разлился свет. - Нас ждут…давно…- Штольман подхватил под локоть и говорил эти странные слова, касаясь губами уха и это мягкое, осторожное касание сводило с ума. Здесь, сейчас, она забыла обо всем – о том, что осталось позади и о том, что еще ждало. - Андрей Петрович…не ожидал от него подобной беспечности…так и до лихорадки недалеко…- доктор шел где-то рядом, и рядом же отозвалось нечто легкое и странное: - Все объяснимо, доктор…       Тусклый свет мягко коснулся глаз, и Анна подняла взгляд – маленькая, бревенчатая церквушка выглядела сказочно. Под низким козырьком крылечка тускло светила масляная лампа, по крыше, очерчивая края, разливался лунный свет, и тьма вокруг уже не казалась бездной – она казалась дополнением к сказке. - Что это? – из рук потянули поклажу и Анна, взглянула вверх – теперь она видела его лицо. Яков остановился перед дверью, на крыльце, пропустив внутрь две темные фигуры и его лицо, словно светилось – мягким, внутренним светом. - Это? Это…я должна увидеть батюшку…- Анна смотрела прямо в глаза и легкая, светлая улыбка сияла внутри ее – этот свет исходил от тонкого личика, нежных губ и виделся во взгляде – теплом, сияющем, таком, каким он видел этот взгляд в своих снах. - Господа…Время…Я позволил себе сделать запись…вы спешите…- батюшка занял собой все пространство низкой, широкой двери и Яков услышал быстрое, знакомое: - Я…хотела бы вас попросить, здесь нет места…где можно…облачиться…       Анна смешно, с трудом выговорила это странное, последнее слово и проскользнула мимо, к грузной фигуре, застывшей в дверях. - Облачиться…Ах, облачиться…да, есть, идите за мной…- батюшка, видимо, не тотчас понял о чем речь, но сообразил быстро и Яков, шагнув следом, успел увидеть лишь тонкую спинку, закутанную в длинную, серую шаль. - Каков батюшка…ему-то куда торопиться…- послышался рядом ироничный тон доктора и Яков быстро взглянул в темные, смеющиеся глаза: - Он все сделал правильно… - Даже не сомневаюсь…- усмехнулся Милц и добавил, тише и серьезней: - Все остается в силе? - Да, вы довезете ее до особняка Клюева, а мы с Михаилом Ивановичем на вокзал…вы не забыли вещи? – он обернулся к стоящему позади Ульяшину и добавил то, о чем хотел сказать давно: - Как вам пришло в голову известить нас о прибытии? Я благодарен… - Случайно вышло…- улыбка, легкая, мальчишечья, озарила знакомое лицо и взгляд, внезапно изменивших цвет глаз, сверкнул озорством – Купил намедни на рынке, звон уж больно красивый, да и забыл в кармане…Вот, вспомнил. - Господи боже…- тон доктора долетел до слуха и Яков обернулся, не понимая – в этом тоне оказалось нечто, чего он не слышал никогда.       Доктор смотрел мимо, за спину и взгляд метнулся и замер – там, на пороге незаметной, узкой дверцы, стояло чудо.       Тоненькая фигурка словно стала тоньше и выше – нечто струящееся, облегало ее, спадало вниз и словно испускало из себя лунный свет. Белое, невесомое кружево струилось поверх этого небесного создания, обливало хрупкие плечики, ниспадая и подчеркивая хрупкость точеной фигурки. Коса, которую он пять минут назад видел поверх серой, старой шали, исчезла, волосы поднялись вверх и тоненькие, волнистые локоны оттеняли узкие, высокие скулы. Огромные, синие глаза смотрели прямо в лицо и Яков, не понимая себя, шагнул навстречу этому теплому, любящему взгляду.       Обряд оказался длинным – батюшка говорил и говорил, но она почти не понимала слов – она помнила взгляд, долгий, восхищенный, полный восторга взгляд темных, изменивших цвет, глаз. Внутри уже не дрожало – пело, и монотонный бас батюшки отзывался в душе музыкой – странной, торжественной и ликующей. Ликование жило внутри и оно обратилось восторгом, когда на пальце засияло колечко.       Оно сияло живым, трепетным светом и было теплым и само давало тепло – тепло и любовь. - Анна Викторовна…- громким шепотом прозвучало над ухом, и она опомнилась.       Тонкие, длинные пальцы подрагивали перед глазами, кольцо легко скользнуло, засияло тем же живым светом, взгляд взлетел и застыл. Яков смотрел в глаза и теперь, она ясно видела цвет – серый, с ярко, знакомо блеснувшей зеленью.       Теплые пальцы отпустили руку, ладонь жарко, властно легла на спину и губы, знакомо, настойчиво, так, словно это был последний поцелуй на этой земле, начали танец. Она помнила этот танец, помнила все эти годы и отозвалась так, как помнила – легко, нежно и страстно.       Все исчезло вокруг – небогатое убранство, свечи, люди, все ушло и растворилось в одном – вечном слиянии душ. Мир качнулся и поплыл в светлом, туманном сумраке нежности и любви, так, как виделось в снах, так, как должно.