Реабилитация

      Знакомое до боли здание пансиона оказалось перед глазами, в двадцати шагах, но шаги отчего-то не давались. Кованые ворота были заперты, и он смотрел на высокие, темные окна из распахнутой калитки, но шагнуть за нее не мог.       Память внезапно, вихрем, так, словно ждала этого мгновения, выбросила в рассудок картинки и они замелькали пестрой, странной колодой рассыпанных карт. - Господи…Господи…дожил…- голос, знакомый, дрожащий, долетел извне и отчего-то смазанная картинка ожила, обратившись потрясением. Яков моргнул, и ноги сами вынесли вперед, навстречу этому едва слышному, потрясенному шепоту. - Яков…я уж думал, не свидимся боле…что случилось, где…Я считал дни…Где ты так оцарапался? Где…       Потрясенный, старческий шепот обратился чем-то живым, настоящим и вопрос, словно прилетевший из пестрой колоды памяти, оживил рассудок. Яков моргнул, всматриваясь в сухое, покрытое морщинами и темными, старческими пятнами лицо и внутри, мягко, светло, разлилась радость – радость оттого, что он успел. - Семь лет…Господи…- острые локти дрожали в ладонях и Яков, не думая ни о чем, прижал к себе дрожащее тело старика: - Все, все…Я так рад, я не думал… - Что с лицом у тебя, Яшенька? Ты…Где ты был?? – старик выкрутился из ненадежного плена и Яков, не ощущая ничего, кроме яркого, дрожащего внутри чувства, вгляделся в почти бесцветные, затуманенные временем, глаза: - Прохор Петрович…Я очень рад… - А я уж как…Да что же мы тут-то, пойдем, родной, я сейчас чаю…У меня пышки, ты ведь любишь пышечки, пойдем, милый, уважь старика…- голос снова задрожал и Яков обнял смотрителя за плечи.       Тот уже держал за рукав, утягивая его к своему крохотному домику у ворот, но сейчас Яков не мог позволить себе окунуться в то, что трепетало в душе, с головой. Он послушно шагнул вслед, подбирая слова, но старик, словно почувствовал его смятение сам – светлые, голубые глаза снова взглянули в лицо и свои, собственные слова, сложились: - Я приду, скоро, через четверть часа…мне нужно видеть директора… - Хорошо…Тогда я пойду…приготовлю…накормить тебя надо…- худая, старческая рука потянулась к лицу и Яков не посмел отдернуться и отступить. - Господи…теперь и помереть…не страшно…- старик, словно не мог поверить глазам и пытался вот так, наощупь, убедиться в том, что он, Яков Штольман, на самом деле здесь. Сухие, теплые пальцы скользнули по лицу, и Яков уловил очень знакомое выражение – этого человека снова озаботило то, что себя беспокоить уже перестало. - Иди, иди, беги, голубчик…А я уж расстараюсь…Там он, в кабинете… - Ты точно уверена? Аннет… - дядя снова предпринял попытку остановить и она снова, мягко, повторила то, что сказала пять минут назад: - Нет. Не волнуйся так…       Рядом послышался вздох, локоть прижали крепче, и Анна взглянула вперед – они уже почти взошли к перрону. Здесь, сейчас, нужно было остановиться, собраться с мыслями и отдышаться, перевести дыхание перед тем, что предстояло. Петр Иванович понял ее без слов, и это было благом – локоть оказался свободен и Анна, постаралась отвлечься, проследив взглядом за нервно вышагивающей взад – вперед фигурой.       Там, впереди, за невысокими ступенями, виделся перрон и мысли, сами по себе, вернулись к тревожному. Соломина не пришлось уговаривать, мальчик легко поддался на иную уловку дяди и послушно согласился отправиться к Клюеву и предупредить его о необходимости обороны. Он ни был рад их предприятию, но оказался совершенно не готов к напору – доводам, в которых ее дяде не было равных.        Нерешительность и мягкость лишний раз подтвердили догадки о причине появления Соломина и Анна, в какой-то момент поймала себя на мысли, что дни, проведенные до возвращения Штольмана, обещают быть полными неожиданных, но не всегда страшных, сюрпризов.       И эти мысли, и само общение, немного развеяло жуткое чувство потери, но сейчас все возвращалось, и она уже ощущала это возвращение. Сама природа словно подтвердила темные мысли – ледяной порыв ветра, ударил в спину и внутри, словно прозвучало – время пришло.       Шаг дался легко, и взгляд просто заскользил вперед, считывая картинку, но, не давая воображению погрузить рассудок в ужас.       Перрон был пуст. В обе стороны убегающих в лес рельсов не виделось ни души, и Анна шла вперед, не выбирая пути – она знала, что интуиция сама приведет туда, куда нужно.        Позади слышались осторожные шаги, взгляд, сам по себе, пролетел по застеленному досками переходу и все это вместе – шаги за спиной и память, услужливо вернувшая на несколько дней назад, придавало сил. Здесь они с Яковом перешли дорогу после странного происшествия на перроне. - Анна… - словно здесь, рядом, прозвучало потрясенное и взгляд, рассеянно скользивший, вдоль тускло светящихся рельсов, застыл – она увидела то, что моментально изгнало и голос и звук. У самой насыпи лежал колокольчик – простой, металлический, совершенно невредимый колокольчик.       ...Мысли исчезли, сознание приобрело неясный ход, и пальцы осторожно подобрали холодное, легкое тельце. Тихий звон коснулся души, день померк, все вокруг погрузилось во мрак и внутри зазвучало – громко, раздраженно и незнакомо: - Оттолкни его! Оттолкни и загляни под колеса! Черт…Что за черт…- перрон окутало паром, резкий свист вызвал темную, горячую волну и стук разгоняющихся колес отозвался яростью: - Ну же! Сейчас! Брось его и достань! Брось!!!       Тоненький, мелодичный звук рассыпался во мраке, исчез в убегающем стуке колес, черный, тупой носок ботинка поддел, пнул нечто, лежащее во мгле, и оно отозвалось коротким, прощальным звоном. - Вот так же…- ярость унялась, словно пригасилась тем, что виделось в полумраке, но она тлела внутри. Все вышло не так… - Все вышло не так…- тихий, потусторонний тон долетел до слуха и ладони взлетели, обняв застывшие тонкие плечи: - Аннет…что?       Анна не шевельнулась. Она словно застыла в руках, и Петр Иванович осторожно повернул заледеневшую фигурку. Слова застряли в горле – Анна смотрела прямо перед собой и на бледном, похожем на маску, тонком личике, отразилась мука – теперь она пришла в себя.        Мысль была короткой, но внутри уже разливалось облегчение, и он прижал к себе моментально обмякшую фигурку: - Все, все позади…       Нужно было спросить, растормошить, явить к жизни эту чуткую, потрясенную душу, но он не мог – слова не складывались в рассудке. - Все вышло не так…- Анна снова повторила фразу, но повторила ее иначе, живым, но заторможенным тоном и Петр Иванович, не отдавая себе отчета, схватился за дрогнувшие плечики: - Что? Что вышло не так? Аннет…ты слышишь меня?!       Тонкое личико дрогнуло, огромные, темные глаза взглянули с ужасом, и прямо в лицо полетело нечто, от чего похолодело внутри. - Он в ярости, он…Сделал это потому что…Потому что не вышло с Яковом…- Анна прервалась и ее взгляд приобрел совершенно осмысленное, потрясенное выражение – Он хотел…бросить под колеса Штольмана… - О господи….- это было все, на что он оказался способен. Он снова прижал к себе тонкую фигурку и выговорил это бессмысленное, но на иное не хватило сил. Мысли заметались среди потрясения и ужаса, руки, сами по себе, подобрали безвольно висящие, холодные руки и нечто чуждое толкнулось в ладонь.        Холодная, тонкая кисть оказалась в ладони и перед глазами, внезапно оказалось нечто, что еще раз ушибло душу – на ладони Анны лежал новенький, медный колокольчик и его темный, испачканный чем-то жутким, узорчатый бочок, не скрыл иное – светлое, засветившееся в дневном свете, обручальное кольцо. Взгляд, словно прикипел к чистому свету, упорно обходя страшное и вглядываясь в это светлое чудо. В голове, словно что-то зазвенело, тонко, странно и взгляд взлетел с иным, светлым изумлением: - Я…чего-то не знаю, Аннет? Это…то, что я думаю?!       Чистое, искреннее, легкое изумление долетело до погруженной в ужас души, и Анна осознала себя. Они стояли не на перроне – на насыпи и оборачиваться снова она не могла – она знала, что увидит под ногами.       Дядя, своим искренним изумлением вернул ее в нечто, не касающееся кошмара, и душа встрепенулась, будто стряхнув этот кошмар.       Свой, собственный взгляд опустился туда, куда все еще глядел Петр Иванович - там, на ладони, рядом с запачканным высохшей кровью, маленьким медным колокольчиком, светилось живым светом, напоминание о жизни. - Мальчоночку, значит, определил, а когда привезешь? Недалёко это, Иссад, на тройке, пожалуй, и часа ходу хватит…       Прохор Петрович запнулся, смутился, отхлебнул из чистенькой, белой чашки остывший чай и Яков улыбнулся, услышав то, что ожидал услышать – этот древний человек легко, так, словно они виделись только вчера, предложил помощь. - А что? Ты-то за столько лет поди и позабыл, что, где…А я мигом могу экипаж сообразить.       Этот человек из прошлого, человек, которого он уже не чаял встретить, оказался мало того, что жив, но и бодр своеобразной, деятельной бодростью. Он остался ровно таким, каким Яков его помнил и сейчас, вдруг, внезапно, явилась странная, совершенно легкая, непохожая ни на что, мысль – а почему бы и нет.        Прохор Петрович Колыванов был здесь, в пансионе для мальчиков, много кем – смотрителем, сторожем, истопником, садовником, но для него, Якова Штольмана, он был совсем иным – другом.        Яков до сих пор не знал, отчего в шумной толпе иных, голосистых и веселых сверстников, этот человек выбрал его – сложного, ершистого, нелюдимого мальчика, вечно попадающего в странные передряги, но сейчас этот вопрос уже не волновал. Он был рад, искренне рад тому, что старик оказался жив и рад, что он, как в далекие времена непростого детства, готов был на все, лишь бы ему, Якову, стало легче и проще. - Который нумер-то, семнадцатый? Пойдем, милый, глянем…надо к приезду камин затеять…постель-то сырая, поди… - старик не дождался ответа и Яков, чувствуя некое светлое предвкушение неясно, чего, поднялся, глядя на то, как Колыванов деловито сдергивает с доски тот самый « семнадцатый нумер». - Теперь мне многое яснее…однако, каковы вы все и даже доктор, ни словом…ах ты, боже мой, дай-ка взглянуть еще разок…- дядя снова потянул за руку и Анна улыбнулась, глядя в кудрявую макушку – он всю дорогу пытался ее отвлечь.       Он понял, о чем она сказала, и не стал задавать ненужные вопросы, он просто попытался снова, так, как делал всегда, облечь мрак в свет. Об этом он вопросы задавал и она, отвечая ему, снова оказалась во вчерашней ночи, но не там, где они были только что, на страшном, пахнущем смертью, перроне.       Его интересовало все, всякая мелочь и теперь, когда все вопросы иссякли, он обратился уже к себе – поражаясь уже своему незнанию и своей слепоте.       Взгляд, легче, скользнул по неспешно ползущей мимо золотисто-зеленой волне и Анна, не отдавая себе отчета, отдернула руку. - Что такое, душа моя? – взволнованно зазвучало позади, но свой, собственный окрик уже вылетел и оглядываться она не стала.       Пролетка замерла, и Анна легко спрыгнула на мостовую и устремилась вперед – там, впереди, стоял Антон Андреевич Коробейников. Она увидела его и он также ее заметил. Заметил и остановился посреди пустого тротуара – и это, то, что он остановился, решило все за нее – у нее были вопросы и не только вопросы. - Антон Андреевич, выслушайте меня… - она видела мрачное, странное выражение лица Коробейникова и эти слова вылетели умоляюще, жалко, но ей было все равно – она должна была сказать Антону Андреевичу правду. - Конечно, конечно, Анна Викторовна…Я вовсе не против…- Антон Андреевич запнулся, уставился мимо и Анна поняла, что он также, как и прочие, убит случившимся.        Это понимание словно вернуло в прошлое, в то далекое, еще не трагичное прошлое и слова полетели быстро, вслед летящими мыслям: - Этот человек, он обладает гипнотическим даром, это он заставил Ульяшина, он был в ярости оттого, что не смог убить Якова и тогда… - Чтоо?...- это было не слово – шепот, потрясенный, неясный звук и Анна замерла, вглядываясь в побелевшее лицо.       Она снова сделала что-то не так – эта мысль заперла все иные и вслух, в белое, застывшее лицо полетело иное, об ином: - Вы нашли то, о чем я вам говорила? Зеркало, стекло…я не знаю, что это было, но… - Я ничего не понял…из ваших слов…Может быть, нам стоит пройтись и поговорить подробнее? Мы ничего там не нашли…Что вы говорили сию минуту, только что, о чем? Анна Викторовна, все это весьма серьезно и я хотел бы прояснить… - Анне Викторовне надобно домой! Она нездорова…- громко, ясно, прозвучало над плечом и карие, горящие странным интересом глаза, взлетели мимо – Коробейников отшатнулся, услышав предупредительно грозный рык дяди.        Мысли не метались, они попросту исчезли и Анна, наблюдала немую сцену, не смея издать звук – дядя вышагнул из-за плеча, оттер Коробейникова вперед, и она услышала знакомый, растерянный тон не из прошлого, из настоящего: - Ах вот оно что…нет, нет, я ничего не имею против, конечно, поезжайте…У меня есть вопросы, но…коли все обстоит вот таким образом, я отложу это… - Будьте так любезны, да, до завтра или позже, всего вам доброго…Аннет, ты сошла с ума? Поедем бога ради… - дядя буквально тащил ее к пролетке, локтю было больно и возмущение вылетело, но вылетело тихо: - Ты слышал, что он сказал? Они ничего не нашли…отчего-то я уверена, что и не искали… - Тебя это заботит?! Господи, Аннет…Слава богу, что он ни о чем не понял… - Он понял, что я не в себе, спасибо тебе…К круглой площади, будьте любезны! – пролетка качнулась, сворачивая в указанном направлении и за плечи грубо встряхнули: - Зачем? Зачем тебе это?! - Ты поможешь или нет? - Это шантаж…Что ты видела обо…всем этом? – дядя таки решился и она быстро, глядя в родные, тревожные глаза, высказала все, что помнила: - Песок…расступился, будто исчез и там, под ним, оказалось это…стекло… - Почему ты решила, что это зеркало? Это важно! – тон Петра Ивановича не был высоким, но звучало это чрезвычайно серьезно, и она попыталась, снова попыталась понять и вспомнить, прямо здесь, вслух: - Я…видела, что это стекло…будто бы, оно выглядело, как стекло на фонаре…стеклянная пластина…и там было что-то…Что-то странное, словно облик… - увиденное в мороке снова промелькнуло в рассудке, и взгляд рассеянно скользнул мимо – вдалеке, в сером, сумрачном небе, обозначилась уродливая, торчащая обломками крыша. - Если это то…о чем я думаю…я понимаю, почему они ничего не нашли…- тон был задумчив, но легок и она обернулась на эту знакомую легкость: - Что?! - Стой, любезный! Подожди нас здесь, мы недолго! – дядя выпалил это в спину извозчику и потянул вон: - Пойдем, горе мое…если все так, как я думаю, нам будет нужна лопата…       Дядя, совершенно беззастенчиво тянул ее за сгоревшее здание суда и Анна, не сопротивлялась. Однако то, что он говорил, лишало любого терпения и тотчас за углом, она позволила себе дернуть за спешащую руку: - Ты объяснишь мне, наконец?! - Я объясню, если окажусь прав…- он был сам в нетерпении, ее дядя, Петр Иванович Миронов и его нетерпение обращалось в действие – он высказался и отправился к темной, бесформенной куче выброшенного из здания мусора.       Внутри что-то неясно, тонко дрожало и Анна передернула плечами, пытаясь сбросить это неприятное, ненужное ощущение.       Здесь, на заднем дворе брошенного особняка, все выглядело мрачнее, чем раньше – трава пожухла, сквозь пролом в заборе летел ветер и пространство, кажущееся уютным, уже не было таковым – сквозь облетевшую сирень, проглядывали дома и снующие фигуры.       Маленькое крылечко с треугольной крышей также выглядело не лучшим образом – зияющая в цоколе, огромная дыра так и осталась не заделанной и все вкупе, создавало впечатление не просто заброшенности, а чего-то не имеющего названия, но ясно обозначающего в душе тревогу. - Стой здесь, я сам…- в руки сунулось нечто мягкое, и Анна не успела ничего сказать – дядя, невольно крякнув, ловко пролез в высокий, широкий, бесформенный пролом. - Господи…ну и вонь…Аннет, ты мне должна…- послышался запыхавшийся, неровный тон и Анна заглянула в пролом.        Там, внутри, под полом особняка, было темно, но темнота не была абсолютной, темная фигура виделась во мраке и эта фигура поминутно чертыхалась, совершая неясные, резкие движения.       Анна замерла, вглядываясь в темноту и внезапно, вместо неясно мечущейся фигуры, перед глазами возникло лицо – лицо без лица, пустота в пустоте.       Пустота была немой, жуткой, темной и внутри ее клубился, стелился неясной стеной, сизый туман. Тонким серым ручейком, он растекался, собирался снова, скручиваясь плотным, серым клубком, обратился чернотой и рассыпался, обнажая руку, занесенную для удара. Пальцы обтянутые черной кожей сжались сильней, рука метнулась, обрушивая смертельный удар и страшный звук рвущейся кожи, заглушило иное – жесткий, ледяной хруст. Крохотный, яркий огонек заплясал внутри льда, задрожал вместе с ним, вспыхнул снова и засиял ровным, неживым светом.       Руки выдернули из плотного, словно сбитого гвоздями, песка то, что застряло в нем, и слух уловил нечто, вынесшее мысли – снаружи послышался тонкий, знакомый вскрик. Взгляд полетел вперед, в зияющий неясным светом пролом и Петр Иванович не понял себя – недавний жар обратился холодом.       Анны уже не было возле пролома и он, не заботясь уже о находке, рванулся на свет так быстро, насколько смог. Коробка вылетела из рук мимо стены, взгляд, ищуще метнулся вокруг, и облегчение вылетело вслух: - Боже мой, ты напугала меня, как…- слова застряли внутри.       Анна сидела на завалинке, но не обернулась и он, выбрался наружу, не обращая внимания на царапающие руки острые углы – ее вид испугал больше всего иного.        Анна сидела, глядя перед собой, и Петр Иванович, подступил и осторожно заглянул в лицо – взгляд, синий, родной, тут же, живо, метнулся навстречу и, уже обнимая прильнувшую фигурку, он услышал до странности спокойное: - Это пришло снова…третий раз подряд…Это предупреждение, но я не понимаю, о чем…зачем…Ты нашел то, что искал?       Мысли не летели чехардой, и сознание было ясным – она видела и слышала все, но непонимание убивало душу. Морок, странный, кошмарный, явился уже не единожды, но она не могла понять, о чем это. - Я…да…я оказался прав, да и ты…они не искали или искали неглубоко…поедем домой, дорогая моя…тебе надо отдохнуть…- дядя не взглянул в лицо, он отшатнулся, снова шагнув к крылечку, но его тон сказал ей все за себя – он устал и был донельзя, страшно обеспокоен ее состоянием.       Он сделал вид, что занят делом – деловито отступил и подобрал с земли какую-то плоскую коробку, но сами эти действия, вид их, вызвал в душе протест.       Ей было жаль его и жаль себя, жаль всех, кто оказался втянутым в этот страшный круг событий и здесь, сейчас этот протест внезапно начал оборачиваться чем-то странным, темным, но ярким – желанием, во что бы то ни стало остановить зло. - Ты нисколько не поменялся, мальчик, быстро ты решился, а я рад, знаешь ли, я уж не помню, когда и катался так далеко…- старик был бодр и счастлив, Яков слышал этот счастливый тон и слова старого друга отдавались в душе чем-то легким.       Этот человек до сих пор считал его тем мальчиком, которого когда-то знал. И так будет всегда – эта мысль снова, тепло обняла душу и Яков, высказал вслух то, о чем решил в этой длинной дороге: - Прохор Петрович, я хотел с вами о другом поговорить, вы не устали от вечного гвалта юных глоток? - А что такое? – старик отвлекся от созерцания пролетающих мимо елок и Яков улыбнулся в удивленное лицо: - Я хотел предложить вам…другую службу. – ему вдруг понравилась эта игра. Игра была легкой, забавной, отвлекающей от тревог и мрака. Прохор Петрович так и смотрел, не задавая вопросов, и продолжить игру не получилось – старик внезапно выглянул в окошко и обернулся, нетерпеливо заерзав и хватая за рукав: - Так приехали, смотри-ка, вон и храм уже… - Вы подождите меня здесь, я недолго…- навстречу словам снова полетел удивленный взгляд и Яков кивнул тому, что прозвучало: - Я косточки хотя бы разомну? Красота-то какая вокруг…       Разговаривать о местных красотах, не было времени – день давно перекатился за середину и Яков не хотел возвращаться в город в кромешном мраке.       Он соскочил на серый, сухой, подмерзший песок и не оглянулся на хлопнувшую позади дверцу – здесь, вдруг, в душу, неясно, отчего и зачем, явилась тревога, и она ни была связана с задуманным предприятием – тревога касалась Анны. Он был бы рад вернуться в Затонск сегодня.       То, чем он занимался сейчас, могло подождать, но приказа полковника, он ослушаться не мог – утром тот обещал бумаги относительно его неясных подозрений. Эти неясности прояснить было гораздо проще, чем выяснить подозрения относительно доктора Скрябина – достаточно было сделать запросы по телеграфу.       Яков был почти уверен в своей правоте и сейчас уже пожалел о том, что сам послужил задержкой – он был уверен в том, что все причастные к преступлениям Крутина давно мертвы. Этот человек не оставлял свидетелей и произошедшее в Затонске было этому подтверждением. Дворник и работник склада преставились по своей воле, но смерть мальчика, являла собой еще одну, темную сущность человека, не являющегося человеком.       Ветер холодом дохнул в лицо и мысли оборвались – сам того не мысля, он пролетел мимо огромного храма, через погост и вылетел на узкую, проезжую дорогу. Эта дорога лежала вдоль реки и ветер, прилетевший в лицо, явился оттуда – с широкой, чуть подернутой рябью, водной глади. - Вы курьер? Вы привезли письмо? От мамы?- тонкий детский голосок ударил в спину, Яков обернулся и обмер – он ожидал этой встречи, но не ожидал увидеть то, что видел перед собой.        В двух шагах от него стоял мальчик, и ему не нужно было узнавать имени – лицо его было уже знакомо. Он был почти точной копией своей матери – тонкое лицо, крупный, чувственный рот и глаза – темные, беспокойные, они смотрели прямо в душу. Ветер летел мальчику в лицо, отбрасывая назад длинные, темные пряди и Яков шагнул навстречу, ощущая одно – потрясение. - Я видел карету, там…- темные глаза смотрели в глаза, мальчик махнул тонкой рукой, не отводя взгляд и этот беспокойный взгляд, отбросил оцепенение. Он ошибся, этот мальчик ни был точной копией Нины – взгляд темных глаз был абсолютно чистым, но полным тоски. - Пойдем-ка, сударь, посмотрим, имя мне свое назовешь? – послышался весьма знакомый, бодрый, но осторожный тон и Яков взглянул поверх обернувшейся на звук, растрепанной головы –       Прохор Петрович остался верен себе, он не остался, где положено, а явился сюда и теперь, все стало немного, но проще. - А вы кто? – легко, тонко и заинтересованно послышалось извне, и Яков поймал хитрый, веселый взгляд выцветших глаз – старик взглянул мельком, словно пытался оказать поддержку и этого быстрого взгляда, оказалось достаточно – рассудок вернулся в норму и Яков шагнул к повернутой спиной фигурке: - Мне нужно поговорить с вашими…твоими опекунами, где это? - Здесь…- мальчик обернулся и удивленно взглянул вверх – Здесь, за оградой…- взгляд темных глаз метнулся мимо, вернулся снова и Яков поднял взгляд: - Я скоро вернусь с вещами, вы можете идти…холодно… - А и то верно, беги, попрощайся, я тебя здесь обожду…       Прохор Петрович не успел договорить – тоненькая фигурка, без слов метнулась вперед по дороге и исчезла за рыжими, осенними кустами. - Несладко мальчонке-то…Иди, Яшенька, мы сами управимся…       Ему нечего было сказать на это неясное и Яков, просто шагнул вслед улетевшей фигурке, чувствуя на себе полный участия взгляд.       Ощущение было странным, но мысли внезапно обрели не менее странный оборот – вдруг, здесь, вспомнилось нечто иное – тонкий, нежный, нервный шепот и взгляд пролетел вдоль ограды. Где-то здесь Нина оставила нечто ценное, то, чем она хотела заплатить Анне за ее страх. Нина осталась собой даже там, по ту сторону, она обманула Анну, пообещав ей открыть имя зла, и попыталась влезть своей темной душой в чистое, нежное тело.        Мысли оказались неожиданно темными, злыми, взгляд медленно прошелся вдоль кирпичных столбов и вслух вылетел короткий, злой, нервный смех – Нина посмеялась и над ним, еще не зная о том, что случится. Она не пошла далеко, посчитав так, как считала всегда – прячь тайное на виду.        Яков смотрел на собственное имя, написанное на иной манер на третьем от ворот столбе и ощущал ровно тоже самое, что минутой назад – темную, мрачную злость. Нина не боялась, что кто-то прочтет и поймет – она всегда была самоуверенной и всегда считала себя правой. Как могло выйти, что ее сын, о котором она явилась заявить с того света, оказался в столь странном положении, было неясно. Но сейчас, вдруг, Яков понял и об этом – не ребенок и беспокойство за его судьбу терзали душу женщины, явившейся к нему из небытия, ею владели те же темные страсти, что владели ею при земной жизни и ребенок оказался лишь поводом.       Вывод был верен и взгляд ушел от имени, нацарапанном на кирпичной кладке. Ему стало неинтересно то, что таилось в земле под этим столбом, мало того, здесь, сейчас, ему хотелось уже одного – оказаться подальше от этого места и забыть о нем, как о страшном сне. Женщина, оставшаяся в прошлом, мерила все по себе и не поменялась и там, за чертой, она решила, что им нужны ее деньги.       Злая, короткая усмешка вылетела в холодный воздух и Яков, уже выбросив из головы все эти странные мысли, взлетел на высокое, добротное крыльцо большого каменного дома. - Вот, господин Штольман, это все, что Нина Аркадьевна оставила ему, вот ключ, там нет ничего ценного…- женский голос оборвался и Яков почувствовал, как внутри снова, ярко, вспыхнула злость.       Попечительница оговорилась, сболтнув лишнее и в голове ясно пролетела еще одна, подтверждающая недавние злые мысли, фраза – и как она только могла…        Он в самом деле не мог понять, как Нина могла оставить мальчика здесь. Дом был добротным лишь снаружи – внутри же из каждого угла сквозило нищетой. Здесь было чисто и пусто, но чисто здесь было не от того, что владельцы этого дома блюли порядок – здесь негде было задержаться непорядку.        Он не понял, сколько комнат было в этом доме, но понял, чем жили его обитатели – содержанием вот таких, странных детей. Детей здесь было по меньшей мере шестеро, но Яков был не уверен в цифре – откуда-то изнутри этого странного жилья то и дело долетал детский плач.        Он был рад собственной смекалке – он представился по всей форме, едва взглянул вокруг и это, оказалось благом – прозвучавшая должность для этих людей звучала страхом и весь разговор, занял не более четверти часа. - Вещи? – он задал вопрос коротко, глядя на шкатулку в своих руках, и ответ послужил действием – дама ответила нечто невнятное и Яков, не прощаясь, вылетел на крыльцо.       Дышать стало легче во сто крат, и дело было не в свежем воздухе – ему нечем было дышать там, внутри, в переносном смысле.       За четверть часа снаружи изменилось многое – стало гораздо холоднее, и подступили сумерки. Темно не было, но неясный, закрытый плотными, низкими тучами, небосклон уже не излучал дневной свет – там, вверху медленно, но верно, подступал вечер.       Яков опустился на ступеньку и маленький, узорчатый ключик легко повернулся в замке. Дама была права, в шкатулке оказались бумаги, но нечто ценное там все-таки, было. Это ценное имело цену не в прямом смысле, и Яков не стал открывать медальон – он знал, что увидит внутри и знал, для кого этот медальон не имеет цены.       Бумаг оказалось всего две и взгляд на мгновение замер, застряв на строчках. Он все таки ошибся в выводах, Нина попыталась позаботиться о сыне. Две метрики в руках были идентичны, обе они имели вес и были подлинными, но разница между ними была огромна – одна из них обрекала обладателя чистого взгляда на позор и насмешки, другая же давала дорогу в жизнь.       Зачем Нина хранила подтверждение своего позора, Яков не знал и думать об этом не хотел – пальцы ловко вытянули из кармана коробок и огонек быстро побежал по бумаге, съедая то, что подлежало уничтожению. Огонь добрался до пальцев и Штольман сбросил крохотный остаток под ноги.       Взгляд проследил за тем, как остатки бумаги обратились пеплом и ботинок поставил печать на прошлом – припечатав горстку пепла к потертым доскам крыльца. - Аннет…дорогая, если это то о чем я думаю, и слава богу, что полиция оказалась…эээ…неловкой…Это мы покажем Штольману, но я, разумеется, гляну, жаль, что у нас нет ключа…- быстрый, взволнованный тон полетел ближе и Анна невольно отмахнулась, взглянув в горящее интересом, лицо. - Прости, да уж…амбре от меня…да и бог бы с ним…Амбротипия, Аннет! Я уверен, я просто уверен, бессмертный отпечаток, вот что здесь…И именно поэтому ты подумала, что это зеркало!       Дядя был воодушевлен и таким, Анна его не помнила давно. Он потряхивал шкатулку все время пути, перемежая свой восторг теми же словами, и его восторженность отзывалась в душе чем-то легким, легким, несмотря ни на что. - Амбротипы…ооо, ты увидишь это чудо, странно, конечно, что этот господин так глубоко это зарыл и сдается мне что-то там нечисто…Аннет, послушай…- тон обратился иным, мягким, тихим и Анна взглянула в карие, теплые глаза.       Там, мимо, уже летела знакомая с детства, кованая ограда и эта видимость родного также отчего-то вызвала странное – тепло. Она возвращалась домой и эта мысль, то, что скоро она окажется там, где никто не посмеет причинить зло, также была светлой. - Я вот о чем хотел…Ты можешь смеяться, но я все таки скажу…давай подумаем об этом иначе…Пусть это кажется сказкой…страшной, тревожной, но сказкой и давай поверим в то, что все закончится хорошо…       Тирада была удивительной, но странным образом эти слова совпали с тем, что ощущалось в душе – предчувствием покоя. Дядя молчал, перед глазами, совсем рядом, уже возникли ворота и Анна, сохраняя в себе теплое, хрупкое равновесие, выдохнула легко, но значимо одним, простым и понятным словом: - Давай…       Карие глаза заискрились теплым светом, блеснули озорством и Петр Иванович легко спрыгнул с замершей у ворот пролетки: - Вот и ладненько, пойдем, обсудим, ужинать скоро, а нам еще дел невпроворот, Иван, конечно, повар еще тот, чую, веселье нам нынче обеспечено…А и шут бы с ним…прорвемся…       Кованая калитка с тихим стуком закрылась за спиной и Анна без опаски шагнула по подъездной дорожке. Там, позади, дядя возился с замком, после щелчка, послышались легкие, спешащие шаги и мысль прилетела неясная, но и не мрачная – Он прав, нужно же как-то…И все будет хорошо…