Реабилитация

- Давай разложим все…от начала до конца, иначе нам ни за что не понять, ты меня слушаешь?...- чуть нервозный тон дяди прозвучал внутри и Анна открыла глаза.       Темно не было – лунный свет заливал спальню неясным, голубоватым отсветом. Отсвет лился в окно, и это свечение создавало причудливо дрожащие тени – ветка так и осталась на прежнем месте и ветер, срывая сухие листья, бросал их в стекло.       Ощущение было странным – здесь, сейчас, этот голубоватый, мертвенный свет вызвал в памяти то, что она хотела забыть. Та ночь преследовала ее долго, и она просыпалась в холодном поту, озираясь и медленно приходя в себя – то, что она всякий раз видела перед собой, убивало кошмар, но не в этот раз.       Сейчас сходство было поразительно четким. Взгляд медленно, очень медленно скользнул к окну и облегчение, накрыло с головой, до дрожи, до тошноты – возле окна не было высокой фигуры, похожей на Якова.       Облегчение оказалось велико, так велико, что подняло на ноги.       Сейчас, здесь, ей остро не хотелось, до ломоты в пальцах не хотелось погружаться в больные воспоминания, и этот голубоватый лунный свет мучил душу почти физически – частым стуком сердца.       Маленькие, живые огоньки света заплясали на тонких фитильках свечей, и этот живой свет отразился на тонком, изящном пальце – колечко засияло и внутри стало светлее, так, как и снаружи. Прошлое уже не могло догнать, здесь, сейчас, было лишь настоящее и нужно было просто понять, понять для того, чтобы наступило будущее.       Взгляд уже легче, проще, облетел спальню и задержался на столе – там, возле подсвечника, лежал лист.       Они не успели поговорить обо всем – явление Клюева спутало планы, но она успела записать свои и дядины неясные догадки. Анна никогда не делала этого прежде – не записывала свои сны, не пыталась разгадывать ребусы запутанных дел в прошлом, но это новое настоящее оказалось чересчур спутанным. Настолько, что вечером, прежде, чем отправиться в постель, она таки записала хоть что-то, пытаясь разобраться в странном, запутанном ходе текущих событий.       Морок, в самом деле, повторился трижды, но вчера он явился иначе, он ушел сам. Ей уже не было страшно, и душа не противилась, но вселенная отчего-то просто решила напомнить, не пугая, но и не пытаясь объяснить.       Теперь Анна уже жалела, что не делала этого раньше – что-то было не так в аккуратных, ровных строчках, но, что именно, она понять не могла, понять или вспомнить. Вчера она не стала описывать все так, как оно пришло, три раза, она просто записала все, что помнилось один раз, но теперь, глядя на выписанное, понимала, что здесь чего-то недоставало, чего-то очень важного. - Господи, да что же…что же это…- пальцы вжались в виски, строчки перед глазами слились в неясное пятно и серый сумрак обратился фигурой. - Боже мой…вот оно…- свой, потрясенный шепот долетел до слуха и карандаш выпал из дрогнувших пальцев – она вспомнила, вспомнила то, что забыла.        Вселенная о чем-то предупредила и сделала это своеобразно, показав в том, первом мороке нечто, имеющее двойную составляющую. Позже одна составляющая ушла, но теперь память вернула это – стройную фигурку в полосатом платье и лицо без лица – пустоту вместо души.       Эта фигурка не была знакома или Анна не помнила о подобном знакомстве – за последние месяцы новых знакомых не прибавилось, а с прежними отношения не возобновились – ей просто стало некогда.       Служба в больнице занимала почти все свободное время и сейчас, она попыталась вспомнить всех своих пациенток, хоть мимолетно напоминающих ту, что явилась в мороке. Отчего эта девушка показалась именно такой – не имеющей лица и отчего тогда явилось понимание о том, что она собой представляет, было неясно, но было очевидно, что все это важно. - Да нет, пустое…- слова вылетели вслух и мысли полетели иначе – не нужно было вспоминать всех, нужно было вспомнить тех, с кем судьба свела за последние, странные дни.       Память полетела вспять, перемешивая события, картинки и нашла то, что следовало – новых людей было всего двое – Женя Львова, которую она не видела давно, и имя которой ей вернул Яков и владелица книжной лавки.       Анна плохо помнила эту барышню – в лавке было людно, собственные мысли все еще путались между обидой и пониманием, и сейчас она не могла припомнить даже облик. Помнилось все – стройная фигурка, темные, волнистые локоны, голос, мягкий, ненавязчивый тон, но черты лица не помнились вовсе.       Девушка казалась милой, это Анна помнила ясно и мысли о мороке внезапно изменили ход – здесь, сейчас, она подумала о другом – возможно, та, что виделась, еще не возникла в жизни. Это понимание немного, но успокоило, однако странное волнение так и не ушло – что-то мешало придти спокойствию.        Все, что случилось за несколько дней, было странным, смешанным, но сейчас, здесь, Анна чувствовала иное. Нечто, что волновало, не давая спокойствия – предчувствие.       События развивались быстро, но ход их словно разгонялся, обращаясь чем-то все более волнующим и важным. Счастье и боль, любовь и потеря, все шло рядом и двигалось, летело, быстро, как курьерский поезд и этот поезд шел без остановок.       Синие, полные слез и любви глаза, глянули в душу и внутри, что-то дрогнуло и остановилось. – Сергей…его друг, он застрелился…       Слова и картинка не совпадали, но важным было не это – беспокойство и тревога слились воедино и это неясное ощущение, не давало придти иному.       Взгляд мутно скользнул во мгле и остановился на пыльном, словно присыпанном этой пылью, стекле.       Свет фонаря на грязном стекле казался кляксой – чистой кляксой света на черно-серой доске и Яков сел на постели, потер лицо – сильно, так, что загорелись скулы и выглянул за окно. Сквозь кляксу света виделся проспект, выросшие рядом, новые доходные дома и светлая полоса фонарей.       Он не мог остаться, там, в Затонске, но сейчас он отдал бы все, чтобы оказаться там. Тревога, неясная, мешающая трезво мыслить, тлела в душе, едва застучали колеса поезда и сейчас, с каждой минутой, этот тлеющий уголь, разгорался ярче, обращаясь в пламя.       Взгляд ушел от стекла и медленно облетел пространство. Теперь мгла не была абсолютной – неясный свет таки озарял окружающий мир, но этот мир так же, как и мысли, ни был светлым.       Вокруг, ровно таким же, толстым слоем, как снаружи, висела пыль. Он не стал трогать все это, когда вернулся и знал, что не сделает этого и сейчас. За пять лет, что он не был здесь, не изменилось ровным счетом, ничего – на мебели так и были наброшены простыни, но этот странный, заброшенный вид мало трогал душу. - Мальчонке-то до учебы, год, да и тяжко ему…Я схожу, все устрою, но жить нет, не обессудь, прости старика…Или, можем так решить, как пойдет…- что этим « как пойдет» хотел сказать Прохор Петрович, Яков не знал, но догадывался – его предложение переехать сюда, поразило Колыванова, поразило и растрогало. Старик просто не смог вот так, сходу, согласиться и не потому, что засомневался, предложение ошеломило.       Как бы они не спешили, в город они вернулись ночью и эту странную, оборванную фразу Яков услышал уже перед тем, как карета встала у чугунных ворот пансиона.       Мальчик уснул быстро и внезапно – он говорил, спрашивал обо всем на свете и замолчал настолько вдруг, что Яков обернулся и встретил мягкий взгляд обесцвеченных временем, глаз – Притомился…виданное ли дело…       Старик жалел почти незнакомого ребенка. Володя задавал вопросы и ответы, скупые, тяжелые, рассказали Колыванову все за себя. Мальчик уснул, сам он, наконец, озвучил свое предложение и ответ прозвучал через долгую паузу, настолько долгую, что Яков задремал сам.       Мальчик так и не проснулся – потрясения дались ему тяжело и сам он был этому рад – он не знал, о чем еще можно было говорить ребенком после всех горьких слов. Апартаменты под « нумером семнадцать» ничем не отличались от тех, где когда-то он провел долгие годы – маленькая передняя, являющая собой и крохотный кабинет с учебным столом, камином и полупустым книжным шкафом и спальня, в которую вели пять невысоких ступеней.       Мальчик невнятно забормотал, когда его опустили на постель и теплые, старческие руки моментально отодвинули прочь – Поди вниз, я сам…       Прохор Петрович принял на себя заботу о мальчике так, словно все это было обычным делом и, уже спускаясь вниз, он понял, что чаще всего мысленно называет этого ребенка не по имени, а безлико – мальчик.       Сухой, странный скрип долетел до слуха и мысли оборвались. Он не хотел об этом вспоминать и не хотел об этом думать. Старик был прав, сказав это свое, неясное – как пойдет и в этих двух словах, было очень много смысла, так много, что задумываться еще и об этом, Яков не мог и не хотел.       Сон уже ушел, его изгнала тревога и сейчас, нужно было подумать об этом, важном, о том, что составляло жизнь и о том, что лежало в будущем.       Крутиным по прежнему, мог оказаться, кто угодно и то, что с памятью Анны происходило нечто странное, говорило лишь об одном – о том, что этот человек где-то близко.       Он вел свою, жестокую игру и Анна была в этой игре желанным призом, добычей, однако отказываться от самой игры, Крутин не мог и не хотел. В этом они были в чем-то схожи и сейчас, эта мысль вызвала не злую усмешку – горькую. Он был уверен, что с Анной ничего не случится, не случится до того момента, как Крутин не решит закончить игру, но и в том, что эта игра не закончится просто так, Яков был также уверен, уверен, как ни в чем ином.        Их бесчеловечный, жестокий план по поимке, был практически идеален, но от этого не становился, менее жесток. Нужно было продумать все – каждую мелочь и продумать так, чтобы этот план сработал с минимальными потерями. В том, что потери будут, сомнений тоже не возникало, но Яков и сейчас, упорно, едва лишь они являлись, гнал от себя мысли, и о потерях, и о себе.        Своим пасквилем Ребушинский обозначил его, как цель. Как нечто, способное помешать игре и сейчас мысль о себе явилась сама собой, и она оказалась темной – ему нужно было уцелеть ровно до той минуты, как произойдет главное, все, что случится после, значения не имело.       Будущего, могло не случится, это было фактом, но надежда, маленькая, как искорка костра, так и не гасла в душе и вчерашним днем, даже обратилась чем-то материальным. Высокий чин, не глядя, словно выдавливая из себя слова, явил ему то, от чего эта надежда взвилась в небо, но так и не погасла. « Вы можете вернуться к себе…Там все претерпело некоторые изменения, но, тем не менее, ничто не тронуто…по большому счету».       Он понял значение этих слов, когда приехал сюда уже глухой ночью – даже так, в темноте, было очевидно, что « изменения претерпело», многое. Сад уменьшился вдвое и теперь, чтобы выйти к Смоленке, нужно было отпирать калитку.       Новая, низкая, кованая ограда пролегла, отсекая часть сада, парка и словно бы отсекла собой душу, прошлое, далекое, трудное, но светлое.       Особняк, словно затерянный среди деревьев, на уменьшенном пространстве, казался больше и это странное видение, отчего-то слегка поуняло боль. Он обошел вокруг, в темноте, шествуя вдоль этого незнакомого пространства, и уже не мог разбираться в том, как выглядит все изнутри – смог лишь добраться сюда и уснуть, в чем был.       Сейчас и это вызывало усмешку, но уже усмешку над собой – здесь, сейчас, сидя на постели своей, собственной, маленькой спальни, Яков понял, что все это вчерашнее ночное рандеву, он бессознательно устроил себе сам и именно потому, чтобы не оглядываться здесь.       Взгляд уловил нечто странное и Яков оглянулся, снова всматриваясь в пыльное стекло – там, во внешнем мире произошли изменения – фонари гасли, один за другим, исчезая в сером, туманном, сыром рассвете. - Аннет, душа моя, я не понимаю…- взволнованный дядин тон прозвучал, как сигнал тревоги и Анна подскочила, растерянно озираясь вокруг – за окном ярко светило солнце. - Я сварил кофе, представь себе, сам, собственноручно и явился сюда…Аннет, вчера мы не договорили и я позволил себе сам разобраться с тем, что мы… - Что там? Будь так любезен…- Анна приподнялась на постели и дядя, присевший было, как ни в чем небывало, рядом, спохватился и отлетел обратно, туда, откуда явился: - Да, да, ты не смущайся…я просто… - Да, я понимаю, тебе не терпится рассказать …- усмешка слетела легко и Анна задержала в себе эту легкость, стянув нужное, и влетев за ширму. - Итак, я оказался прав! Что и неудивительно…нда, там, в самом деле, оказались амбротипы, целых четыре штуки, и они являют собой…Ты знаешь, я даже порадовался, что Клюев спутал нам карты…       Дядин тон зазвучал странно и Анна, путаясь в пуговках, замерла, пытаясь понять, но дядя, как нарочно, был собой – он, отчего-то решил выдержать паузу. Она слышала его шаги, мысли полетели быстрей, чем сновали пальцы и вслух, вылетело нервно, вместе с проблемой застежки: - Да что же ты… - Нет, я не скрываю…ни боже мой, но…экая же мерзость… - Что? Какая мерзость? – она, наконец-таки справилась, вышла и это, выскочило само собой, в неожиданно оказавшееся совсем рядом, озадаченное лицо.       Взгляд карих глаз ушел, Петр Иванович закрутился на месте в явной растерянности, и Анна не стала раздумывать. Дядя, явно, ощущал непонятное смущение, но в чем суть этого смущения, она понять не могла. Смотреть ему в глаза было бы ошибкой, и она просто обняла его за плечи: - Да что такое с тобой? Ты о кофе говорил, так пойдем… - Нет…Об этом не стоит говорить там. - Так, либо ты объясняешься, либо вовсе ничего не говори…- обиженный тон подействовал – Петр Иванович быстро взглянул, отступил к столу, и Анна с изумлением увидела, как ее дядя, нервно затеребил бахрому скатерти: - Видишь ли, Аннет…Я не знаю, насколько ты осведомлена в этом вопросе…но на этих амбротипах…Там то, что барышням твоего возраста, да и любым…другим, видеть не стоит, это…гадость и мерзость.       Он так и не выразился ясно, но догадка уже шевельнулась и то, что она видела перед собой, обращала догадку в уверенность. Мысль была чудовищной по сути, но правильной и дядя был прав, то, о чем он говорил, могло именоваться только этими словами. - Там…похабные картинки…Я правильно поняла? – она задала вопрос осторожно, снова подступив к понурившейся у стола фигуре, но эта фигура моментально обернулась: - Да, именно так и там есть что-то еще… - Что…еще? - Когда приезжает Штольман? Дядя не ответил на вопрос, и Анна не успела собраться, как ответ выскочил сам: - Нынче ночью я полагаю… - Прекрасно…- теплая рука уверенно легла на плечо, и изумиться Анна не успела – дядя ловко подтолкнул к дверям: - Пойдем, я угощу тебя кофе…своего изобретения…       Теперь сквозь не менее пыльное высокое окно тускло светило нечто странное и Яков подступил ближе, изучая новый окружающий мир. Нового в этом мире было мало – он понял, что это, едва взглянул пристальней и то, что он увидел, узнал, неожиданно теплом обняло душу.       Солнце, туманное петербуржское солнце светило сквозь плотное, закрывающее все небо, нечто. Свет этот был неясным, он словно висел в воздухе неким светлым туманом, но этот вид узнался, и узнавание это было теплым.       Кофе проскользнул одним глотком и взгляд, уже веселее облетел вокруг – заброшенный вид внутреннего убранства фамильного маленького особняка сейчас уже не вызывал тоски. Этот неясный свет залил пыльные шторы, мебель, покрытую простынями, длинные книжные полки под тусклыми стеклами, но это был он – свет из детства, далекого, непростого, но светлого времени.       Мысли, странно поэтичные, улетели вслед за словом время и Яков заспешил – до ухода поезда нужно было сделать немало. Ключи, дубликаты, он вчера отдал Колыванову и сейчас, уже стоя на высоком, узком крыльце, улыбнулся, представив себе явление поверенному. Яков догадывался, что этот человек был в курсе его нахождения все эти долгие годы, но знал и другое – какой бы ни была непростой статья, по которой он оказался в крепости, ему повезло.        Об этом ему внезапно, как бы между делом, поведал полковник, и сейчас в памяти возникла лишь фраза – « Счет ваш никуда не делся, да и заслуги ваши и батюшки вашего не вычеркнешь, одним росчерком…Завтра советую вам разобраться с бумагами и…прочим…». Штольман знал, что имел в виду полковник под « прочим», но сейчас и это знание не вызвало темных мыслей.       Ему повезло во многом, не повезло лишь в одном – дело рассматривалось в то время, когда люди прежнего императора думали о своем будущем, а люди грядущего думали о своем. Все они, так или иначе, страшились ошибиться и все, что он получил в итоге, он получил не благодаря своим ошибкам или заслугам – благодаря странному стечению обстоятельств. - Пооберегииись! – громко, звучно, рыкнуло за спиной, и Яков отшатнулся, прижавшись спиной к сырой, чугунной решетке – мимо, едва не задевая прохожих, тяжело прокатилась груженая дровами подвода – город готовился к зиме.       Мысли о себе прервались, но последнее осталось – сейчас, спустя пять лет, обстоятельства снова складывались сами, трагически и непостижимо. « Я уже отправил курьера, губернатор будет в курсе предстоящего и окажет всяческое содействие, вашей задачей остается объясниться с полицией и…умолчать о главном».       В этом полковник оказался уперт, как скала, но Яков сейчас понимал, что он прав – никто не мог предугадать реакцию высших чинов, окажись они, посвящены, в самую суть проблемы. Все они, какие бы должности не занимали и какими бы важными себя не считали, все же оставались людьми, людьми со своими страхами, предпочтениями и виденьем ситуации. Полковнику было достаточно своего, собственного видения. - Аннет…не надо так нервически воспринимать, ну что ты, право слово…у нас впереди вся ночь…- тон дяди, взволнованный, тихий шепот долетел до слуха, и Анна встрепенулась, быстро взглянув в карие родные глаза. - Давай, давай, займись…подкрепиться следует – дядя подмигнул, снова уставился в свою чашку, и Анна отпустила туго накрученный локон.       Завтрак вышел досадным, когда они спустились вниз, за столом уже восседала долговязая тонкая фигура и поговорить обо всем не вышло. Соломин вскочил, опрокинул стул, уселся обратно и долго пытался извиниться. Тогда досада исчезла, сменившись неясно чем, но позже вернулась и собственная задумчивость не пролетела мимо внимания дяди. - А чем ваша маменька занимается? – послышалось непринужденное, и Анна отхлебнула подостывший странный напиток – назвать сие варево кофе не поворачивался язык. - Маменька за младшими смотрит и преподает…и в гимназии и в школе, при церкви, но там без жалованья…Однако, ей это очень нравится и я даже рад. - Вот как…похвально…Однако, нам с Анной следует поторопиться, а вы, Иннокентий Павлович, как условились…- дядюшка многозначительно выдержал паузу и Анна отвернулась, сдерживая усмешку – дядя был верен данному слову. - Да, конечно, Петр Иванович…В котором часу вас ждать? – мальчик был преисполнен важностью миссии и Анна поспешила подняться, ибо смех так и рвался вовне: - Да, я пожалуй, выйду уже…Жду тебя на улице. Иннокентий Павлович… - Иди, душа моя, я тотчас за тобой – долетело уже вслед и смех, таки вылетел, но уже на крыльце.       Иннокентий Павлович Соломин оказался находкой и Анне, не терпелось увидеть Штольмана и расспросить об этом мальчике яснее. Он был воспитан, умен, не лишен чувства иронии, но иногда позволял себе довольно резкие суждения.        Вчера они полвечера спорили с Андреем Петровичем о политике и это оказалось весьма кстати – Клюев, был настолько увлечен беседой, что не заметил ее, собственных изменений.       Мужчина и мальчик были заняты друг другом, дядя меж ними был третейским судьей и она, какое-то время следила за ходом беседы. В какой-то момент суть разговора ускользнул, она погрузилась в свои, собственные мысли и ушла к себе, сославшись на усталость.        Она, в самом деле, внезапно почувствовала себя разбитой тогда, вчерашним вечером. Она заставила себя записать, пытаясь что-то понять, но усталость навалилась, мягким, тяжелым грузом.        Она едва добралась до постели и уснула, думая не о том, что тревожило – вспоминая светлое, свое.       Это светлое явилось и сейчас, едва она переступила порог, и мысль об этом встревожила. Анна лишь сейчас, сию минуту, поняла, что, возможно, Штольман условился с Ульяшиным и эти тревожные мысли вылетели мгновенно, тотчас, как Петр Иванович Миронов, наконец, вышагнул на залитое солнцем, крыльцо: - Ты о Штольмане говорил…Я хотела бы тебя попросить…. - Что такое? Душа моя, ты выскочила без пальто, давай-ка, надень…- дядя абсолютно спокойно подал пальто и его спокойствие, слегка уняло тревогу. Пуговицы она застегнула, уже сходя со ступеней и упрямо повторяя свое: - Ты не слушаешь меня совсем, я тебя просить хотела, Штольман…возможно, он …то - есть Михаил Иванович, возможно должен был его встретить…- мысли запутались, слезы отчего-то оказались слишком близко и шаг сбился. - Я все понял, дорогая…Мы можем узнать об этом, или даже нет, зачем…Я поеду, конечно же, Клюев не откажет, и мы прекрасно доскачем…в ночи…       Дядя пытался шутить, но она не могла взглянуть ему в лицо. Шаги полетели легче, но на душе легче не стало. Здесь, сейчас, нужно было взять себя в руки, запереть внутрь непрошеную влагу и стать сильной – сильной, не слабой. - Иван, будь любезен, запри за нами…- послышался уже серьезный тон и Анна осторожно, легче, взглянула – дядя был сосредоточен. Он был серьезен, сосредоточен и она не могла понять, что значила его напускная веселость. - Ты что-то скрываешь от меня? – вопрос вылетел сам, без спросу, под локоть тут же легла уверенная ладонь и Анна услышала то, что ожидала, легкое и напускное: - Да бог с тобою, пойдем, наймем извозчика…Или ты желаешь прогуляться? А? - Желаю…Ты не ответил мне. - Ну хорошо, я скажу, скажу…что же с тобой поделаешь, пойдем тогда…немного иначе, где меньше чужих ушей…       Услышанное ошеломило и в голове снова и снова, как из фонографа Клюева, странным, неясным тоном, звучало и звучало снова – гадость и мерзость, гадость и мерзость…гадость и мерзость… - Я понимаю, как это звучит и я не уверен, совсем не уверен, но…за такое вполне могли убить…Анна, Аннет…не принимай все так близко, я тебя прошу…черт… - дядя выругался, споткнулся, и Анна пришла в себя.       Он сказал это так, словно заранее продумал каждое слово, но то, что она услышала, не стало от этого менее, ужасным и мерзким. - « Понимаешь ли в чем дело, Аннет..там, на этих амбротипах две барышни, весьма юного возраста, но дело, я уверен, в ином…на двух из этих отображениях есть мужчина и сдается мне, именно в нем все дело…»       Это, сказанное пару минут назад, снова пролетело в голове от первого до последнего слова и вслух вылетело то, о чем думалось, но не понималось: - Ты полагаешь, шантаж…имел место шантаж? - Нет…в том то все и дело… - Тогда в чем, я не понимаю! – это вылетело громко и пара, идущая впереди, как по команде, обернулась. - Тихо…- карие глаза смотрели серьезно, так серьезно, как не смотрели никогда и внутри, словно что-то замкнуло.        Слова были не нужны, Анна замерла в ожидании ответа и, когда ответ прозвучал, в глазах потемнело. - Я так и знал…- досадливо зазвучал обеспокоенный дядин тон, и она шагнула вперед, нетвердо, но шагнула: - Что ты намерен с этим делать… - А что делать…Я намерен в первую голову показать это Штольману, это, прости господи, премерзкое дело, мало того, если я прав…а я почти уверен, это ни в коем образе нельзя являть полиции.       Дядя и сам был в прострации. Анна чувствовала это по нервной дрожи ладони под локтем и ему самому требовалась помощь. Теперь, здесь, ей стало понятнее хоть что-то и стало страшно оттого, чем могло обернуться ее странное состояние. Душою владел гнев, но и неясный, тормозящий рассудок страх и это ощущение также было мерзким. - Штольман…оговорился днями…про пропавших барышень, я, признаться, кое что разузнал...это дело дурно пахнет, так дурно, что я даже не знаю…- тон оборвался и вслух, словно само собою, вылетело странное: - Мы покажем это Якову, ему решать, но… - Ты думаешь, не стоит? Я правильно понял? Вот и я не знаю, стоит ли…зная твоего Штольмана…Я поеду на вокзал, сам скажу ему об Ульяшине…Конечно, это будет ударом…как же все это…Аннет, ты не хочешь вернуться домой? - Что? Зачем? Я обещала…- она смотрела в расстроенное дядино лицо и не понимала ни его, ни себя.       В свете того, что он ей открыл, даже встреча с баронессой уже не казалась настолько важной и эта мысль внезапно обожгла – ей стало стыдно. - Хорошо, идем, но…нам стоит хоть немного развеяться, может быть в чайную? – рука под локтем снова обрела уверенность и Анна быстро, насколько вышло, высказала свое, то, что казалось важным: - Нет уж, спасибо, мы уже это делали и не так давно, пойдем в книжную лавку…Я была там недавно, весьма приличное место…правда… - Правда?...- звучало это растерянно, но легче и шаги дались еще легче, когда вслед этому растерянному долетело иное, проще: - А почему бы и нет…Я там был не так давно, в самом деле, интересное место, для Затонска, знаешь ли, весьма…       Пол под ногами вздрогнул и Яков взглянул за окно купе – город медленно сдвинулся с места. Облегчение оказалось невероятным – тревога, время от времени терзающая душу, наконец таки могла уняться – серый день за окном вскоре должен обернуться вечером, после – ночью и ночной вокзал Затонска возникнет перед глазами.       Он не стал телеграфировать Ульяшину, они условились на словах, но Яков знал, что этот человек окажется верен слову и долгу. По дороге к особняку он изложит ему все, что происходило в городе за время отсутствия и далее останется лишь быть верным четкому плану – плану по поимке зла. « Было бы лучше, неизмеримо, если бы вы смогли изловить его живым…пусть не здоровым, но живым.» В тоне полковника не было угрозы, но прозвучало это, скорее приказом, нежели пожеланием.       Он сам, Яков Штольман, оказался прав во многом, но время невозможно было обернуть вспять. Подтверждения своим подозрениям он забрал утром, все они сейчас лежали в саквояже рядом, но теперь и это уже казалось лишь досадной задержкой, не более того.        Мертвы были все. Все эти люди погибали по разным причинам и в разных местах – кто-то внезапно умер в крестах, кто-то удавился на чудом выдранной из собственного сюртука подкладке, кто-то захлебнулся слишком большим глотком спиртного, но все эти смерти были делом рук Крутина, в этом Яков был убежден. Фото и портрет девочки с ясным, прямым взглядом, тоже совпадало с этим выводом, и Яков знал, что если в Затонске и есть еще кто-то, кто будет причастен к игре, он также будет мертв.       Каким бы даром не обладал этот человек, его убеждения, да и сами эти убийства, говорили только об одном и снова подтверждали мысли – просто так этот человек не уедет. Он уже создал хаос вокруг себя, и это было только началом игры, но не концом.       Взгляд снова, легко, скользнул за стекло и Яков потянулся и задернул шторки – созерцание не гаснущего еще дня не добавляло света в душе. Он ехал один, без попутчиков, в отдельном маленьком купе первого класса и этим комфортом был обязан человеку, со странным свойством – полковник казался человеком лишь временами.       Думать еще и о нем, Яков не мог, думать о том, что сейчас может происходить в Затонске, он не мог тоже, поэтому взгляд уперся в саквояж и Штольман кивнул сам себе – сейчас можно было внимательнее, без спешки, разобраться с пакетом, просмотренным наспех. - Анна?! Анна Викторовна! Аннушка, свет мой, душа моя, отчего вы здесь? Разве вы не получили мою записку? Знакомый, являющий свет душе тон полетел навстречу, едва Анна переступила порожек и она шагнула на этот свет и звук, не разобрав со свету, что происходит: - Наталья Пална, я так рада вас видеть! Нет, какую записку?       Баронесса ничуть не изменилась, не изменилась внешне и не изменилась внутренне. Она была исполнена достоинства, но простоты и именно это удивительное свойство поразило тогда, пять лет назад. - Голубушка, нам придется отложить встречу…до вечера, только до вечера! – Наталья Павловна лучилась добротой, и эта доброта словно распространялась вокруг вместе с голосом – Но вечером…У меня для вас есть прекрасные новости! Просто изумительные…Как вы? - Я…все хорошо, у меня тоже есть…изумительные новости…Позвольте вам представить, мой дядя… - Петр Иванович Миронов, сударыня, я знаю, как великодушны вы были к Анне, позвольте… - Да что вы, голубчик, не стоит…Я рада буду видеть вас обоих…Анна Викторовна, я прошу у вас прощения за этот казус, но дела общественные, вы ведь знаете, что здесь произошло и я приложу разумеется свои усилия, чтобы этот пожар…Хоть каким то образом нивелировать ущерб, но дело требует разговора с нужными людьми…-       баронесса улыбнулась и Анна поняла, что время отпущенное на встречу, истекло – Наталья Павловна была проста и мила, как обычно, но очень торопилась. - Я позволила себе заглянуть сюда, здесь есть весьма любопытные вещи…- баронесса подхватила под локоть и потянула к полке – Вы только посмотрите, сочинения господина Чехова, пьесы, да еще в достойной печати, такого и в столице не всегда сыщешь…Я жду вас вечером, в записке приглашение и время…Петр Иванович… - Какая женщина…истинная леди…боже ж ты мой… - Анна Викторовна! День добрый! Вы как здесь…впрочем, что это я…       Петр Иванович обернулся и не понял себя – только что горящее теплым восторгом от встречи личико было мертвенно бледным. Анна смотрела куда-то мимо, вглубь лавочки и суетливое приветствие Коробейникова она явно не слышала. Мысли заметались между тревогой и чем-то иным, и взгляд метнулся в сторону пустого, обращенного в себя, взгляда. - Петр Иванович, мое почтение…А что здесь происходит?....Полина, я так рад вас видеть…- Антон Андреевич проскользнул мимо и загородил собою предмет, к которому стремился.       Терпкий запах роз ударил в лицо и Петр Иванович подхватил под локти качнувшуюся фигурку: - Аннет…выйдем на воздух…       Анна снова, как вчера, обмякла в руках, и он толкнул дверь ногой, стараясь быстрее убраться из-под пристального взгляда. Коробейников оглянулся, он смотрел им вслед, Петр чувствовал это, и отчего-то ему хотелось, остро хотелось, оказаться отсюда подальше: - Любезный!       Пролетка, скользящая мимо, встала намертво, фигурка в руках, снова легко подалась, и с губ слетело то, что пришло на ум: - К черту все и всех…Аннет, что с тобой, милая…Аннушка…- синие, словно подернутые туманом, глаза обрели сознание, и он прижал к плечу голову Анны, не заботясь о прическе: - К особняку Мироновых, гони! Пролетка сдвинулась, и с губ слетело уже иное: - Эй, мальчик! Маленькая фигурка впрыгнула на подножку и Петр Ивановия ясно, четко, дал задание: - Беги, милый, в больницу, найди доктора Милца, пусть сейчас же идет к Мироновым, это срочно. Понял? Держи…- он наощупь выудил монетки и ссыпал в маленькую ладошку все, что оказалось в кармане. - Аннет…- Анна не отвечала, но и не была в обмороке, Петр Иванович знал это и не думал о том, откуда это знание.       Сейчас он остро жалел о другом – о том, что вчера поддался на шантаж и выкопал из песка эту мерзкую, чужую тайну. Анна не должна это увидеть – мысль была четкой, осознанной и это была не просто мысль, а решение.       Чистый, белый лист с черными буквами, стрелками и кругами, лежал, подрагивая под блеклым, газовым светом. Взгляд снова пролетел по рисунку и скользнул в щель между шторками.       За окном уже плыли сумерки и этот факт, отозвался в душе светом – как бы то ни было, до времени, когда он сможет заглянуть в теплые, любимые глаза, оставалось не так много. Тревога никуда не делась, но сейчас, здесь, он знал, что все это непременно будет – встреча, полные любви глаза Анны и восхищение в этих огромных, любимых глазах. Она всегда все делала искренне – любила, негодовала, жалела и восхищалась.       Пальцы потянулись к груди, и Яков вытянул из кармана длинную, бархатную коробочку. Узкая крышечка легко щелкнула и на темном, синем, цвета ночного неба, бархате засветилось чудо. Оно не стоило баснословной суммы, но он знал, что Анна воспримет это так, как должно – с детским изумленным восхищением, ибо вещица, воистину, была великолепна.       Золото было тонким, светлым, почти белым и цепочка не была массивной, но суть была не в этом – колье было достойно той, чей взгляд сейчас сиял в рассудке. Синие камни, словно повторяли удивительный цвет ее глаз и самый крупный, седьмой, венчающий это великолепие топаз, словно сам излучал свет – на удивление чистый и теплый. Синий камушек дрогнул, словно растворился, обратился взглядом и рядом тихо, зазвучало, словно музыка: - Отдохнуть вам надо…